— Самостоятельно! — судья хлопнул ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. — Вы слышите? — обратился он к городовому. — Самостоятельно. Книжек начитался — и пожалуйте, лекарь. А знаете ли вы, Дмитриев, сколько лет учатся настоящие врачи? Пять лет в академии. Пять лет, а потом еще практика, экзамены. Люди тратят лучшие годы жизни, чтобы получить право лечить. А вы? Вы решили, что это все лишнее? Что можно так, с улицы?

Я молчал. Спорить было бессмысленно, а объяснять — невозможно.

— Знаете, что самое скверное? — продолжал судья, и голос его стал тише, но от этого не менее злым. — Самое скверное, что вы не один такой. Каждый месяц ко мне приводят знахарей, бабок, шарлатанов, которые калечат и убивают людей. На прошлой неделе привели одного — он лечил чахотку ртутными втираниями. Пациент умер от отравления. Месяц назад — повитуху, которая за рубль принимала роды и занесла родильную горячку трем женщинам. Две скончались. И все они, все до единого, говорили мне то же самое, что говорите вы: «Я знаю, как лечить. Я помогал людям». А потом их пациенты оказываются на кладбище.

— Ни один из моих пациентов не пострадал. Я могу назвать имена, вы можете проверить…

— Не пострадал! — судья подался вперед, навалившись грудью на стол. — А откуда вы знаете? Вы что, следили за каждым, кого лечили? Вы знаете, не стало ли кому-нибудь хуже после ваших порошков или что вы им давали? Вы наблюдали побочные эффекты? Вы вообще знаете, что такое «побочный эффект»?

Мне очень хотелось сказать, что я знаю о побочных эффектах больше, чем все врачи Петербурга вместе взятые. Но сейчас остается только прикусить язык.

— Я извлекал металлическую стружку из глаза рабочего, — вздохнув, сказал я. — Лечил потницу у младенца. Вправлял вывихи. Вскрывал абсцессы. Все это элементарные процедуры, которые…

— Элементарные! — судья откинулся в кресле и засмеялся каким-то кашляющим смехом. — Элементарные процедуры. Извлечение инородного тела из глаза — элементарная процедура. Вскрытие абсцесса — элементарная процедура. Скажите это хирургу, который пять лет стоял у операционного стола, прежде чем ему доверили скальпель. Вы опасный человек, Дмитриев. Опасный именно потому, что верите в собственную правоту. Шарлатан, который знает, что он шарлатан, хотя бы осторожен. А вот самоучка, убежденный в своей гениальности, — тот наломает таких дров, что потом никакой настоящий доктор не соберет.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— У вас есть совесть, Дмитриев?

— Есть, — ответил я. Обвинения и призывы к совести мне уже порядком надоели.