У ворот стоял Николай. Он как раз входил во двор — в руке у него была газета, видимо, ходил к газетчику на угол. Увидев нас, он замер и посторонился.

Я вышел на Суворовский и зашагал рядом с городовым. Моросил мелкий дождь. Мимо нас прогрохотала конка, извозчик крикнул на лошадь. Городовой шел размеренно, не оглядываясь, с уверенностью, что я никуда не денусь.

— Далеко идти? — спросил я.

— На Литейный, к мировому судье третьего участка, — ответил он коротко. — Не отставайте.

Он шагал размашисто, придерживая шашку левой рукой. Я шел рядом, стараясь не вляпаться в лужи, и прикидывал, чем это может закончиться. Незаконное врачевание — статья сто двадцать третья Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Штраф, а то и арест.

Здание камеры мирового судьи располагалось в первом этаже казенного дома — обшарпанный фасад, тяжелая дверь с медной табличкой, коридор, пахнущий сургучом и мокрыми шинелями. В приемной на деревянных скамьях сидело человек десять — извозчик с разбитой губой, две бабы в платках, дворник в засаленном фартуке, мелкий чиновник, нервно перебиравший бумаги. Все они с одинаковым выражением покорного ожидания смотрели на закрытую дверь кабинета.

Городовой подошел к письмоводителю — сухощавому человеку в потертом вицмундире, сидевшему за конторкой у входа в кабинет.

— Протокол о незаконном врачевании, — сказал городовой, протягивая бумагу.

Письмоводитель взял протокол, пробежал глазами, поднял на меня взгляд поверх очков.

— Дмитриев?

— Да.

— Присядьте. Ждите вызова.

Я сел на скамью рядом с извозчиком. Тот покосился на меня, шмыгнул носом и отвернулся. За дверью кабинета глухо звучал голос — кого-то распекали, и довольно энергично. Потом дверь распахнулась, и оттуда вышел бледный мужик в рабочей одежде, прижимая к груди какую-то квитанцию. За ним высунулся секретарь суда или не знаю кто.

— Дмитриев! Заходите.

Кабинет мирового судьи оказался неожиданно просторным. Высокие окна, выходившие на Литейный, давали достаточно света даже в пасмурный день. У стены стоял огромный шкаф, набитый подшивками дел, на столе громоздились стопки бумаг, чернильный прибор и бронзовый колокольчик. За столом, в тяжелом кресле с высокой спинкой, сидел судья.

Это был старик лет семидесяти на вид, с совершенно лысой головой и кустистыми седыми бровями, нависавшими над маленькими, глубоко посаженными глазами. Лицо у него было желчное, с резкими складками у рта. Мундир застегнут на все пуговицы, на шее — какой-то орден. Смотрел на меня мрачно, даже с брезгливостью

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он.