Восемь половинок. Вдвое больше, чем раньше. Я расставил их, прикрыл, оставив щели для воздуха, задвинул под стол, подальше от света — Penicillium предпочитает темноту и прохладу. Октябрьская сырость петербургской квартиры, которая разрушала мебель, портила одежду и грозила ревматизмом, была для плесени идеальной. Температура в каморке держалась градусов пятнадцать-восемнадцать, влажность — не ниже семидесяти. Лучший инкубатор в городе.

Лучший — в том числе и потому что единственный.

Уже на второй день на половинках появился белесый пушок — гифы начали прорастать. Дальше — отчетливые пятна сине-зеленого цвета. Потом грибница уже расползалась по мякоти, жадно пожирая сахара из дыни и выделяя в среду свой драгоценный яд. Я проверял ящик несколько раз в день, как температуру у больного. Никакой контаминации, никакой черной плесени или мукора — чистая культура Penicillium. Повезло, наверное. Ну должно же мне повезти хоть когда-то! Не повезло с начальником, так хоть с плесенью! Хотя как можно сравнивать такое полезное создание (пенициллиновая плесень) с этим толстым злобным ублюдком. Если б плесень могла говорить, то наверняка обиделась бы.

К пятому дню визитов к Тихонову половинки покрылись плотной бархатной шубой с каплями золотистого экссудата (то есть выделившийся жидкости) на поверхности. Еще через два-три дня можно будет собирать фильтрат и делать новую порцию мази. Двойной объем исходного материала даст двойной объем лекарства. Грубо — граммов пятьсот мази, может больше. На десятки перевязок. На нескольких больных.

На шестой день температура у Тихонова была абсолютно нормальная — тридцать шесть и шесть. Глубокая рана очистилась полностью. Никакой эпителизации пока, разумеется, не было — до того, как кожа начнет стягивать края, пройдет еще неделя-две. Но вся полость от дна до краев покрылась здоровыми, ярко-малиновыми грануляциями. Предплечье все еще выглядело пугающе для обывателя: синюшно-багровое, с шелушащейся кожей, плотное, как деревянное полено — следствие тяжелейшего воспаления подкожной клетчатки. Обычный человек решил бы, что дело плохо. Но я-то видел главное: острый отек ушел, ткани больше не плавились, гноя не было. Рука была спасена.

Тихонов сидел на кровати в свежей сорочке, выбритый, с подстриженными усами.

— Ну что, доктор, — он чуть лине впервые посмотрел на меня не мрачным взглядом, — скажешь мне правду? Все хорошо, да?

— Скажу. Опасность миновала. Рука ваша при вас останется. Через неделю сможете работать, только осторожно — не поднимайте тяжелого этой рукой еще месяц.