Я оставил мазь здесь, велел держать в леднике, но чтоб не слишком далеко, и объяснил Марфе, что нужно делать. Она вроде женщина понятливая, сообразит. Я буду наведываться, но дежурить здесь постоянно смысла нет.

Коляска отвезла меня домой. Я поставил оставшуюся баночку в ящик со льдом, разделся и лег и мгновенно уснул.

На следующее утро за мной приехал Степан. Я увидел его еще из окна — он на несколько секунд стоял во дворе, задрав голову, и высматривал мои окна. Коляска ждала у ворот.

— Как отец? — спросил я, спускаясь.

— Ночь спал, не метался. Марфа говорит — температура с утра тридцать восемь и четыре.

Тридцать восемь и четыре. Вчера было тридцать восемь и восемь. Рано радоваться, но направление правильное.

По дороге я молчал, прокручивая в голове план. Степан тоже не разговаривал, только поглядывал на меня искоса, будто хотел о чем-то спросить, но не решался.

Тихонов лежал в той же позе, что и вчера, — на спине, левая рука на подушке. Но лицо изменилось. Вчера было серое, землистое, а сегодня проступил живой цвет — слабый, желтоватый, но живой. Глаза были яснее.

— Пришел, — сказал он.

Без заявлений, что врачи не нужны.

— Пришел. Посмотрим, что там.

Марфа уже приготовила все для перевязки: таз, чистые бинты, карболовый раствор, баночку с мазью. Толковая женщина. Больше бы таких в медицине.

Я размотал повязку. Старая марля была пропитана гноем, но я сразу увидел разницу. Вчера гной был густой, зеленовато-желтый, зловонный. Сегодня — жиже, светлее, и запах стал слабее. Не исчез, нет, до этого далеко. Но изменился. Вчера пахло разложением, сегодня — просто гноящейся раной.

Края раны все еще были отечные, красные. Но та страшная багровая напряженность кожи, которая вчера говорила о нарастающем давлении гноя в тканях, чуть ослабла. Я осторожно надавил выше раны — Тихонов зашипел, но из раны не выплеснулась порция гноя, как вчера. Стекло немного, жидкого, почти серозного.

Дренажи стояли на месте. Из обоих сочилось — значит, работали, отводили содержимое. Я промыл рану перекисью. Пена была розоватая, не бурая. Осушил, проверил карманы тупым зондом — они стали мельче. Ткани на дне раны, вчера серо-желтые и безжизненные, сегодня слегка порозовели. Потихоньку начала образовываться грануляционная ткань — самый верный признак того, что организм пошел в наступление, а инфекция отступает.

Я нанес свежую мазь и перебинтовал.

— Ну что? — спросил Тихонов.

— Лучше.

— Лучше — это руку резать не будут?

— Рано говорить. Но направление хорошее.

Он отвернулся к стене, и я увидел, как дрогнули его плечи.