Фарфоровую ступку и пестик я обильно протер спиртом, а затем тщательно прокалил над ровным синим пламенем лабораторной спиртовки. Дождавшись, пока фарфор остынет, выложил на дно граммов сто пятьдесят безводного ланолина.

Начал по каплям, с усилием растирая пестиком, вводить фильтрат. Ланолин жадно впитывал водный раствор, набухая и превращаясь в кремообразную эмульсию. Я ввел примерно сто миллилитров порциями, каждую — до полной однородности. Торопиться нельзя: если влить много сразу, эмульсия расслоится. Оставшийся фильтрат слил в стерильный пузырек и убрал в холод.

Через час передо мной было около двухсот пятидесяти граммов густой желтоватой мази с характерным кисловатым запахом. Я разложил ее по трем темным стеклянным баночкам, плотно притер крышки. Вот теперь все готово.

Я спустился к Степану.

— Едем.

В доме Тихоновых я вошел в комнату больного, попросил Марфу помочь и выгнал детей за дверь. Тихонов буркнул:

— Что делать собрался?

— Чистить рану. Будет больно.

— Больнее, чем сейчас, не будет.

— Не зарекайтесь.

Ревизия раны. Я развел края — глубокая, с подрытыми карманами, уходящими в подкожную клетчатку. Ткани серо-желтые, пропитанные гноем. Ножницами убрал свободно лежащие некротические лоскуты. Тихонов скрипел зубами.

Промывание. Шприцем Жане — перекись водорода во все карманы и затеки. Перекись запенилась бурой пеной, вынося сгустки гноя и обрывки тканей. Тихонов зарычал. Промывал трижды, пока пена не стала светлой.

Дренаж. Две полоски перчаточной резины, смоченные в гипертоническом солевом растворе — в самые глубокие карманы, концы наружу. По ним остатки гноя будут стекать, а рана не слипнется раньше времени.

Наконец — пенициллин. Я густо обмазал здоровую кожу вокруг раны и самые края разреза и нанес мазь на резинки. Сверху — сухая марля и нетугая бинтовая повязка.

Тихонов лежал, тяжело дыша. Лоб в крупных каплях пота.

Марфе я объяснил все: повязку менять дважды в день, каждый раз промывать перекисью. Баночки хранить в леднике, не замораживать. Руки мыть мылом и карболкой до и после. Если дренажи выпадут — не вставлять, просто мазь и повязку. Я приеду завтра.

Она слушала внимательно, переспрашивала. Я оставил ей две баночки и перекись.

В коридоре Вера прижимала платок к глазам.

— Он будет жить?

— Через три-четыре дня увидим. Гной станет светлее, отек спадет, температура пойдет вниз. Если через четыре дня улучшения не будет — тогда ампутация всерьез. Но я рассчитываю, что сработает.

— Сколько мы должны? — спросил Степан.

— Когда ваш отец встанет на ноги, тогда и сочтемся.