— Врач промыл, забинтовал, — говорил Степан, нервно потирая костяшки. — Через неделю рука распухла. Другой врач наложил мазь. Третий велел припарки с камфорным маслом. Отцу хуже и хуже.

— Температура?

— Десять дней. Утром легче, к вечеру горит. Сильный жар.

— Рана где?

Степан показал на внутреннюю сторону своего предплечья, ближе к локтю.

— Длинная, вот столько.

Семь-восемь сантиметров рваная рана от ржавого металла. Три недели без адекватного лечения.

— Как выглядит рана сейчас?

— Красная, рука раздулась до локтя, — Вера сказала это, глядя мне в глаза. — И пахнет дурно. Гной течет, сиделка меняет повязки трижды в день.

По описанию — обширная флегмона предплечья. Врачи, судя по всему, зашили рану наглухо, запечатав инфекцию внутри. А камфорные припарки на гнойную полость — верный способ разогнать воспаление по всей подкожной клетчатке.

— Ампутировать предлагали?

Вера вздрогнула.

— Последний доктор сказал — если через два дня не станет лучше, надо резать. Это было позавчера.

— Мне нужно осмотреть вашего отца.

— Коляска внизу, — Степан выпрямился. — Мы на Большой Морской.

Я кивнул и встал. Если сепсис еще не развился — а при десятидневной лихорадке он мог и не развиться, если гной хотя бы частично отходил наружу — шанс есть. Но одним дренажем и промыванием обширную флегмону не остановишь. Как раз нужен мой пенициллин.

У меня сейчас четыре половинки канталупы, густо поросшие зрелой грибницей Penicillium. Под каждой — слой золотистой жидкости, насыщенной антибиотиком. Плюс капли экссудата на самой грибнице. Если собрать все — выйдет миллилитров сто пятьдесят-двести. Смешав с ланолином, получу двести пятьдесят граммов мази. На одну повязку для обширной раны — десять-пятнадцать граммов. Хватит на пятнадцать-двадцать перевязок. Может оказаться достаточно.

— Сперва осмотрю рану, потом мне нужно будет заехать в аптеку и домой. У вас есть деньги на покупки лекарств?

Степан полез в карман.

— Потом. Сперва — осмотр. Едем.

На лестнице Графиня поймала меня за рукав.

— Люди порядочные, вы уж помогите.

— Сделаю, что смогу, — пообещал я. Она что, их знает? Хотя какая разница.

Дом Тихоновых — двухэтажный особняк за чугунной оградой, крепкий, ухоженный. Мы поднялись на второй этаж.

Тихонов лежал на широкой кровати — грузный мужчина лет пятидесяти, с серым осунувшимся лицом и трехнедельной щетиной. Увидев меня, буркнул:

— Опять врач. Все без толку. Помирать буду, ничего не поделать уже.

У кровати — сиделка. Марфа, мне сказали ее имя, женщина лет тридцати пяти. На тумбочке — бинты, ножницы, карболка. Все, как обычно. Да вот толку, похоже, нет.