Внутри, как обычно, пахло карболкой, кислыми щами и чем-то ещё, неистребимым, больничным — запахом, который не выветривается никогда, сколько ни три полы и стены. Коридор узкий, с низким потолком, выкрашенным масляной краской в тот унылый грязно-жёлтый цвет, который, кажется, специально придумали для таких учреждений. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, на них сидели несколько человек с усталыми, терпеливыми лицами.

Канцелярия нашлась в конце коридора. За дверью с табличкой «Письмоводитель» сидел человек лет пятидесяти, плешивый, в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Перед ним высилась стопка бумаг, которую он перебирал с видом человека, давно смирившегося с тем, что этой стопке не будет конца.

— Что угодно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я объяснил. Мне нужно было встретиться со старшим врачом — по делу медицинского свойства. Я располагаю некоторыми сведениями, которые могут представлять интерес для практикующих врачей.

Письмоводитель взглянул на меня с выражением человека, которому приходится общаться с разными людьми и который давно перестал этому удивляться.

— Имя?

— Дмитриев Вадим Александрович.

— По какому именно делу? Объясните конкретно.

— По делу нового лечебного средства. Я провёл ряд опытов и хотел бы доложить о результатах старшему врачу.

Письмоводитель записал что-то в книгу.

— Подождите. Евгений Фёдорович сейчас на операции. Когда освободится — доложу.

Ждать пришлось больше часа. Я сидел на скамье в коридоре и смотрел на больницу. Мимо проходили сестры милосердия — торопливые, с покрасневшими руками, в серых платьях и белых передниках. Один раз быстро провезли на носилках человека без сознания, с серым лицом и неестественно подвёрнутой ногой — судя по одежде, рабочий с какого-то завода. Сестра бежала рядом и держала его за руку, хотя он этого явно не чувствовал. За деревянной перегородкой слышались стоны — монотонные, через равные промежутки, как часы с испорченным боем.

Краска на стенах облупилась во многих местах, под ней проступала сырость. Одно окно в торце коридора было заткнуто тряпкой — стекло, по всей видимости, треснуло и ещё не нашлось времени вставить новое. На подоконнике стоял горшок с геранью — единственное живое пятно во всём этом унылом пространстве. Кто-то за ней ухаживал, поливал, переставлял к свету. Это было почти трогательно.

Евгений Фёдорович появился внезапно. Лет шестидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженной седой бородой и усами. Лицо у него было усталое и немного раздражённое. Халат на нём был чистый, но с большим пятном йода на рукаве, которое не отстиралось до конца. Он заглянул в канцелярию, но через минуту вернулся и подошел ко мне — должно быть, секретарь сообщил о моем приходе.