— Что угодно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я объяснил. Мне нужно было встретиться со старшим врачом — по делу медицинского свойства. Я располагаю некоторыми сведениями, которые могут представлять интерес для практикующих врачей.

Письмоводитель взглянул на меня с выражением человека, которому приходится общаться с разными людьми и который давно перестал этому удивляться.

— Имя?

— Дмитриев Вадим Александрович.

— По какому именно делу? Объясните конкретно.

— По делу нового лечебного средства. Я провёл ряд опытов и хотел бы доложить о результатах старшему врачу.

Письмоводитель записал что-то в книгу.

— Подождите. Евгений Фёдорович сейчас на операции. Когда освободится — доложу.

Ждать пришлось больше часа. Я сидел на скамье в коридоре и смотрел на больницу. Мимо проходили сестры милосердия — торопливые, с покрасневшими руками, в серых платьях и белых передниках. Один раз быстро провезли на носилках человека без сознания, с серым лицом и неестественно подвёрнутой ногой — судя по одежде, рабочий с какого-то завода. Сестра бежала рядом и держала его за руку, хотя он этого явно не чувствовал. За деревянной перегородкой слышались стоны — монотонные, через равные промежутки, как часы с испорченным боем.

Краска на стенах облупилась во многих местах, под ней проступала сырость. Одно окно в торце коридора было заткнуто тряпкой — стекло, по всей видимости, треснуло и ещё не нашлось времени вставить новое. На подоконнике стоял горшок с геранью — единственное живое пятно во всём этом унылом пространстве. Кто-то за ней ухаживал, поливал, переставлял к свету. Это было почти трогательно.

Евгений Фёдорович появился внезапно. Лет шестидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженной седой бородой и усами. Лицо у него было усталое и немного раздражённое. Халат на нём был чистый, но с большим пятном йода на рукаве, которое не отстиралось до конца. Он заглянул в канцелярию, но через минуту вернулся и подошел ко мне — должно быть, секретарь сообщил о моем приходе.

— Разумовский, — сказал он коротко. — Старший врач. Чем обязан?

— Дмитриев. Я хотел бы поговорить с вами о лечебном средстве, которое разработал самостоятельно.

Он помолчал секунду.

— Ладно. Заходите.

Кабинет у него был маленький, заставленный так плотно, что между столом и шкафом приходилось протискиваться боком. На столе лежали истории болезней, среди них стоял стакан чаю, давно остывшего. На стене висела схема кровообращения, пожелтевшая по краям, приказы, исписанные листы бумаги. Разумовский сел за стол и сложил руки перед собой.

— Слушаю.