Он встал, давая понять, что разговор близится к концу.

— Хотите принести пользу? Публикуйтесь. Опишите ваши опыты — методику, наблюдения, результат. Подайте в «Военно-медицинский журнал» или в «Русский врач». Пусть специалисты посмотрят. Если там есть что-то дельное — это путь.

— Меня не напечатают, — сказал я. — Я не врач. У меня нет учёной степени. Редакция даже рассматривать не станет. Тут запрет совсем формальный.

— Это действительно большая проблема, — согласился Разумовский.

Больше он ничего не добавил. Я взял баночку со стола и убрал в карман.

На улице снова моросило. Я постоял под карнизом, глядя на булыжный двор с лужами, на просевшую крышу барака, на старика-сторожа, который так и спал на своём табурете, не обращая внимания на сырость.

…Второй по счету была Николаевская. Я прошел внутрь, спросил у секретаря, могу ли переговорить со старшим врачом по делу, касающемуся нового лечебного средства. Секретарь окинул меня взглядом с ног до головы и бросил коротко:

— Старший врач не принимает без предварительной записи.

— Я готов подождать.

— Записи нет на ближайшие две недели. И по таким вопросам он вряд ли захочет разговаривать.

В третьей, Петропавловской, секретарь (или делопроизводитель, какая к черту разница), выслушал меня с видом человека, который слышит подобное раз в неделю. Сказал, что доложит. Исчез, захватив большую стопку бумаг, за внутренней дверью. Видимо, на подпись их понес. Я стоял в приемной минут двадцать, разглядывая стены. Наконец секретарь вернулся.

— Максим Сергеевич велели передать, что он не занимается средствами, не внесенными в фармакопею.

— Я понимаю, — сказал я. — Но если бы он уделил мне хотя бы четверть часа…

— Он велел передать именно это, — повторил секретарь без всякого выражения.

В четвертой я даже до фельдшера не добрался. Молодой служащий в канцелярии высокомерно выслушал меня и в конце концов произнес:

— Нам нечего обсуждать с частными лицами по поводу лекарственных веществ.

Я вышел на улицу. Небо над Петербургом было серым и низким.

Пятой была Обуховская. Я понимал, что уже там был однажды — по поводу фельдшерских курсов, и там меня отвергли по предписанию Извекова. Но терять было нечего, а старший врач там был другой, не Коновалов, который видел мою фамилию в «черном списке».

Принял меня доктор Семен Петрович Ларионов — лет тридцати пяти, с энергичным, худощавым лицом и быстрыми движениями. Он не заставил меня стоять в приемной — пригласил в кабинет сразу, что уже было неожиданно.

— Слушаю вас, — сказал он, не садясь, только оперся о край стола.