— Я и это понимаю, — повторил я. — Потому и прошу разрешить попробовать под наблюдением.

— А я вам объясняю, почему не могу. — Он говорил ровно, не раздражаясь. — Знахарские средства — а это именно знахарское средство, пока не доказано иное, — иногда действительно помогают. Я не спорю. Народная медицина накопила кое-что дельное. Но я не могу ставить это на поток. Даже пробовать на ком-то я не имею права. Не потому что не хочу, а потому что если что-то случится — кто будет отвечать? Вы? У вас нет диплома. Я? Я применил не утверждённый препарат, принесённый посторонним человеком. Даже если ваше средство не навредит, а просто не поможет — сам этот факт даст повод для обвинений. Медицина сейчас под постоянным надзором. Время такое. Я не отрицаю, где-то могут и согласиться. Сейчас в медицине много молодежи, которая верит в то, что наука способна на чудеса. Но врач, который захочет с вами сотрудничать, должен быть очень рискованным человеком. А я не такой.

Он встал, давая понять, что разговор близится к концу.

— Хотите принести пользу? Публикуйтесь. Опишите ваши опыты — методику, наблюдения, результат. Подайте в «Военно-медицинский журнал» или в «Русский врач». Пусть специалисты посмотрят. Если там есть что-то дельное — это путь.

— Меня не напечатают, — сказал я. — Я не врач. У меня нет учёной степени. Редакция даже рассматривать не станет. Тут запрет совсем формальный.

— Это действительно большая проблема, — согласился Разумовский.

Больше он ничего не добавил. Я взял баночку со стола и убрал в карман.

На улице снова моросило. Я постоял под карнизом, глядя на булыжный двор с лужами, на просевшую крышу барака, на старика-сторожа, который так и спал на своём табурете, не обращая внимания на сырость.

…Второй по счету была Николаевская. Я прошел внутрь, спросил у секретаря, могу ли переговорить со старшим врачом по делу, касающемуся нового лечебного средства. Секретарь окинул меня взглядом с ног до головы и бросил коротко:

— Старший врач не принимает без предварительной записи.

— Я готов подождать.

— Записи нет на ближайшие две недели. И по таким вопросам он вряд ли захочет разговаривать.

В третьей, Петропавловской, секретарь (или делопроизводитель, какая к черту разница), выслушал меня с видом человека, который слышит подобное раз в неделю. Сказал, что доложит. Исчез, захватив большую стопку бумаг, за внутренней дверью. Видимо, на подпись их понес. Я стоял в приемной минут двадцать, разглядывая стены. Наконец секретарь вернулся.

— Максим Сергеевич велели передать, что он не занимается средствами, не внесенными в фармакопею.