Впрочем, это будет не завтра. И даже не послезавтра. Пока Извеков-старший еще числится на службе, пока прошение рассматривается, пока назначают преемника — пройдут недели, а может, и месяцы. Ждать придется, а ждать без дела я не привык.

Я начал сворачивать газету, и тут в дверь постучали.

Стук был несмелый, тихий. Не полицейский, и не Графиня. Я открыл.

На пороге стояла женщина лет тридцати, может, чуть старше. Невысокая, худая, с обветренным лицом в красных пятнах и руками, покрасневшими от холодной воды. Одета бедно: темный ситцевый платок, сбившийся набок, суконная кофта с заплатой на локте, юбка в пыли. Глаза запавшие, беспокойные.

— Вы будете, который лекарь? — спросила она, комкая край платка. — Мне Аграфена сказала, четвертый этаж.

— Я. Что случилось?

— Муж у меня, Иван Корытов. На фабрике работает, на Мытнинской. Позавчера ему в глаз что-то попало, он говорит, стружка. Промывал водой, не вышло. А сегодня глаз совсем плохо… Идти до больницы далеко, а он и не хочет, говорит, само пройдет. Да только не проходит, хуже делается.

— Далеко живете?

— Нет, на Дегтярной улице, дом семь. Во дворе, по лестнице налево, второй этаж.

Дегтярная — действительно не слишком далеко. Я кивнул.

— Подождите минуту.

Я достал саквояж, проверил еще раз содержимое. Пинцет глазной, борная кислота, бинт, чистые салфетки, лупа, прочее. Все на месте. Накинул пальто, и мы вышли.

Женщина шла быстро, почти бежала, на ходу рассказывая. Муж, Иван, работал на механическом заводе Обухова, точнее — в токарной мастерской. Позавчера, в конце смены, что-то отлетело от станка и угодило в правый глаз. Иван промыл водой из бочки — грязной, надо полагать, — и продолжил работать. Вчера глаз покраснел и начал слезиться. Сегодня утром веко опухло, из глаза потек гной.

Дом на Дегтярной оказался типичным рабочим жильем: обшарпанный фасад, тесный двор, деревянная лестница с шаткими перилами. Квартира Корытовых состояла из одной комнаты и кухни. В углу, на железной кровати, сидел мужчина лет тридцати пяти, крупный, с широкими руками и бычьей шеей. Правый глаз его был зажмурен, веко вздулось багровой подушкой, из-под ресниц сочилась мутная желтоватая жидкость. Левым глазом он смотрел на меня хмуро и недоверчиво.

— Вот, Ваня, я лекаря привела, — сказала женщина.

— Зря ты, Марья, — пробурчал тот. — Деньги только переводить. Само заживет.

— С гноем само не заживет, — сказал я, придвигая табурет и ставя саквояж на стол. — Давайте посмотрим. Сядьте ближе к окну.

Он нехотя пересел. Я вымыл руки с мылом в кухонной лохани и осмотрел глаз. Веки гиперемированы, отечны. Конъюнктива ярко-красная, инъецирована, обильное гнойное отделяемое. Я осторожно оттянул нижнее веко. Иван дернулся и зашипел.