Перелом в настроениях случился недели через две. Ко мне зашёл Гриша Молот — кряжистый портовый рабочий, один из доверенных лиц Захара.

— Слышь, доктор. Я тебе скажу кое-что.

— Говори.

— Я тут дерусь четвёртый год. Часто костяшки трескаются, гноятся, распухают. Один раз палец чуть не потерял, еле-еле обошлось. А сейчас, — он покрутил перед моим лицом широкими ладонями, — смотри. Чисто. Ни одного нарыва. Зажило как на собаке. Это из-за твоей зелёной гадости?

— Из-за неё.

— Ну, — Гриша помолчал, подбирая слова, — значит, мажь дальше. И скажи ребятам, чтоб не смывали. Я сам скажу своим, кого знаю, если хочешь.

Он сказал. Авторитет у Гриши был весомый — после его слов недовольное ворчание прекратилось почти полностью. Бойцы стали подставлять мне рассечённые брови и разбитые кулаки без возражений. Некоторые даже просили обработать старые ссадины, полученные вне ринга. Порт, как известно, место травматичное.

Я использовал и пенициллиновую мазь — для глубоких рассечений и рваных ран, где одной зелёнки было недостаточно, и йод. Но основным средством ежедневной обработки стал бриллиантовый зелёный. Дёшево, надёжно, эффективно. Она лучше позволяет тканям зажить, по сравнению с йодом, хотя его действие считается более мощным. Бойцы после вечера на ринге расходились по домам с зелёными бровями, зелёными скулами, зелёными костяшками — и, что важнее, без гнойных осложнений.

Захар оценил это по-своему.

— Меньше больных — меньше простоев, — сказал он мне после одного из вечеров. — Раньше у меня каждый месяц кто-нибудь выбывал на две-три недели. Руки гнили, рожа распухала. А теперь вон — все на ногах. Ты полезный, доктор. Тот, кому ты голову резал, живой, поправляется! А я, сказать, честно, в такое не верил!

Я кивнул. Похвала от человека вроде Захара стоила немного в моральном смысле, но в практическом — дорогого. Деньги, да и кудряшовские бандиты, думаю, в открытую не полезут. Я ведь практически состою в банде — и в куда более сильной, чем его.

Впрочем, о Захаре я довольно скоро узнал кое-что ещё.

Один из бойцов получил глубокое рассечение — пришлось накладывать швы, возиться. Я закончил около полуночи и вышел в коридор.

Там было темно. Тусклый свет керосинового фонаря, висевшего у дальней двери, едва добивал до середины прохода. Но я услышал голоса и шарканье множества ног. Потом — глухие удары, характерный стук ящиков, которые ставят один на другой.

Мимо меня, в пяти шагах, прошли четверо мужчин. Каждый тащил на плечах объёмистый тюк. За ними ещё двое с деревянным ящиком, который они несли за верёвочные ручки. Замыкал процессию знакомый силуэт — широченные плечи, приплюснутый нос, походка вразвалку. Захар.