Павел сложил ладони ковшиком, с жадностью напился холодной воды из-под крана, а потом подставил голову под ледяную струю. Полегчало, но не слишком. При мысли о том, что придется объясняться с Татьяной и тестем, становилось тошно. Ему хотелось провалиться сквозь землю, испариться, исчезнуть, но, к сожалению, он был не Гудини и подобные трюки были ему недоступны.
В дверь постучали.
— Паша, ты живой?
Прятаться дальше не имело смысла. Павел открыл дверь.
— Прости, кажется, я вчера перебрал, — пробормотал он, старательно избегая взгляда жены.
— Тебе не кажется. Ты выступил во всей красе, — сказала Татьяна и, развернувшись, пошла на кухню. Павел с покорностью ягненка, приговоренного к закланию, поплелся за ней.
Стол был накрыт к завтраку по-королевски, благо со вчерашнего дня осталось много деликатесов. Нестор Петрович сидел на своем обычном месте и бодро приветствовал зятя:
— Вот он, наш герой! Это было грандиозно! Повеселил, ей-богу, повеселил.
Радостно-приподнятое настроение тестя вызывало злость.
— Приятно, что я вас порадовал, выставив себя на посмешище, — с обидой проговорил Павел, хотя понимал, что сейчас не имел права ни на обиду, ни на злость. Он ни на что не имел права.
— Брось! Размахивать кулаками, сыпля при этом цитатами философов, — это незаурядно. — Тесть издал смешок, вспоминая прошедший вечер, и обратился к дочери: — Танюша, принеси-ка нам «Алка-Зельтцер». Не мучай человека.
Татьяна молча поставила перед Павлом стакан с водой и бросила туда шипучую таблетку.
— Выпей, полегчает, — сказал академик.
Павел дрожащей рукой поднес стакан к губам. Жидкость была чуть сладковатой. Пузырьки щекотно лопались на языке. От таблетки действительно стало легче.
— Что еще я натворил? — спросил он, по-прежнему не поднимая глаз.
— Ты совсем ничего не помнишь? — удивился тесть.
— Я бы не спрашивал.
— Может, оно и к лучшему. Было и прошло.
— Отчего же? Пусть знает, что он тут вытворял. Стыдобища! — не выдержала Татьяна. — Побил посуду. Тащил меня в спальню и грозился немедленно доказать, что ты суперлюбовник.
Слушая перечисление собственных грехов, Павел горел на адском костре стыда. Какой позор! Как он мог дойти до такого! Вдруг на задворках сознания возникла мысль: что еще он мог наговорить в пьяном бреду? Может, хвастался лихими сексуальными победами? Огонь, поджаривающий грешника, полыхнул с новой силой. Парализующий страх липкими лапками пополз вверх по позвоночнику.
— Таня, хватит, — остановил дочь Нестор Петрович. — Всякое бывает. Должен же человек хотя бы раз в жизни напиться.
— Папа, не смягчай. Пусть отвечает за свои поступки. Он же любит цитировать своего Канта: «Совесть — это моральный светильник, который озаряет хороший путь; а на плохом его разбивают», — с пафосом продекламировала Татьяна.