* * *

Мы вернулись в квартиру Пудова уже глубокой ночью. Он щелкнул ключом в замке, и тяжелая дверь со скрипом отворилась, впустив нас в тесную прихожку. Пудов сразу же толкнул дверь плечом, защелкнул цепочку и внутренний засов, потом обернулся, и на его лице расплылся широкий, торжествующий оскал.

Сбросив потертый пиджак на груду газет, он швырнул на кухонный стол увесистый холщовый мешок. Тот гулко бухнул о дерево и приятно звякнул.

— Считай, считай! — голос Пудова срывался на визгливый шепот.

Он был возбужден, как ребенок, его короткие пальцы с обгрызенными ногтями дрожали, когда он потянул за шнурок и вывернул мешок. Серебряный и медный дождь с грохотом рассыпался по столешнице, покатившись во все стороны.

Рубли и полтины серебром, пятаки и копейки медью — все перемешалось в блестящую, звенящую кучу. Мы молча уселись на табуреты и начали сортировать, отгребая каждый к своей стороне стола. Рубли к рублям, полтины к полтинам. Медь — отдельной грудкой.

— Сто пятьдесят семь рублей, сорок три копейки, — объявил я, отодвигая последнюю стопку ровно нарезанных полтинников.

— Сто пятьдесят семь! — Пудов свистнул, откинувшись на спинку стула так, что та проскрипела. Он смотрел на деньги не как на монеты, а как на святыню — с благоговением и жадностью одновременно. — Месячная зарплата мастера-оружейника из верхнего города, Сашок! И это за один вечер! Один бой!

Он потянулся, взял горсть серебра, позволил монетам просочиться сквозь пальцы обратно в кучу. Звон был мягким, шелестящим.

— К сожалению, это только разок так будет. О тебе теперь узнают. Имя запомнят. В следующий раз на тебя ставить будут уже активнее. Коэффициент просядет. Но и то… — он хмыкнул, потер ладонью щетину на щеке, — с такими раскладами, как у тебя, это тоже будет неплохо. Будешь выносить всех подряд — станешь звездой. Звезды тоже хорошо кушают.

Он снова наклонился над столом, начал делить деньги, расталкивая их по столешнице двумя ладонями, как карточную колоду.

— Так. По-честному. Ты — сила, я — организатор: связи, репутацией своей рискую. Половина на половину — семьдесят восемь с хвостиком. Но! — Он поднял палец, запах от которого смешивался с запахом пота и дешевого табака. — Я риски покрывал, аванс в тебя вбухал, публику собирал. Да и квартирой обеспечиваю. Поэтому я беру сотню. Ровно сотню. А тебе — пятьдесят семь и вся мелочь. Сорок три копейки. Честно?

Он посмотрел на меня, и в его маленьких, быстрых глазах мелькнула хитрая искорка, как и доля настоящего вопроса: соглашусь ли, не взорвусь ли, не потребую ли больше.