Просто повтор движений — монотонное, почти медитативное кружение. А новый, стабильный жар Крови Духа делал свою тихую, неспешную работу: согревал, питал, латал самые критические трещины.

Прошло, наверное, пару часов. Я не следил — время в логове текло иначе, густело и замедлялось. Просто погрузился в ритм: вдох — движение — выдох — тепло. И постепенные изменения стали проявляться.

Ожоги на руках и груди не исчезли чудесным образом — кожа все еще была красной, воспаленной, покрытой страшными, наполненными жидкостью волдырями и черными, затвердевшими корочками.

Но жгучая, отвлекающая боль ушла из них окончательно. Осталось тупое фоновое нытье, с которым можно было жить, которое не мешало двигаться и думать.

Сломанная рука по-прежнему плохо слушалась, но отек вокруг запястья спал. Кожа там была еще багровой, но я мог пошевелить пальцами. Слабо, через боль, но мог.

Общая слабость, та самая, что валила с ног, никуда не делась. Но предательская дрожь в коленях и бедрах прекратилась. Я мог стоять устойчиво. Мог делать эти плавные, выверенные движения, не боясь, что кости в ногах развалятся, как трухлявые палки.

В этот момент из угла логова, из того теплого углубления в мху, донесся звук. Сначала тихое, сонное поскуливание, похожее на писк мыши. Потом более настойчивое, требовательное, переходящее в жалобный, пронзительный вой. Волчонок.

Я прервал очередной цикл, почувствовав, как внутри сжимается уже не от голода, а от чего-то другого. Подошел к гнезду, наклонился и осторожно забрал его на руки.

Он был таким легким и весь дрожал мелкой, частой дрожью. Я прижал его к груди, стараясь не задеть обожженные и раненые места, пытался согреть своим теплом, своим дыханием.

Сначала он утих, уткнувшись слепой, влажной мордочкой в подмышку. Но через пару минут, не найдя того, что искал, заскулил снова. Сначала тихо, потом сильнее, отчаяннее.

Тыкался мордой в мою руку, в кожу на груди, делал беспомощные сосательные движения пустыми деснами, и его тонкий вой становился громче, полным немого укора и простого животного голода.

Молока у меня, конечно, не было. И у волчонка еще не прорезались зубы — я осторожно, почти боясь сделать больно, провел подушечкой пальца по его деснам, чувствуя лишь гладкую, мягкую, бархатистую ткань. Так что твердую пищу он не смог бы есть.

И даже если бы смог усвоить то, что я пережую и положу ему в рот, для этого нужно было сначала поймать то, что ему скармливать. А я хоть и восстановился достаточно, чтобы не чувствовать себя древней развалиной, даже за банальным кронтом бы не угнался.