Я пытаюсь обойти её, но она цепляется за мой рукав. Не удерживает силой — просто не отпускает, и мне приходится остановиться.

— Они закрыли его гроб, — произносит мама. — Не дали увидеть тело. Привезли пустую урну и бумагу с печатью. Теперь прислали вторую. Ты правда думаешь, что люди, которые так работают, отпустят тебя после одного вопроса?

Эта мысль сидит во мне с того момента, как настоящая снежная жила откликнулась на прикосновение. Ошибки не получают срочную печать внутренней канцелярии через три недели после смерти человека.

— Поэтому я и должна поехать. Если Рен погиб, я не позволю им забрать ещё его имя и наш дом. А если там знают то, чего не сказали нам…

Мама отпускает рукав раньше, чем я заканчиваю. Закрывает глаза, прижимает пальцы к переносице, но не плачет.

— Не говори это вслух, — просит она. — Я только вчера заставила себя поверить.

Я обнимаю её. Под пальто всё ещё чёрное платье с похорон. Мама сначала не отвечает, затем сжимает ткань у меня на спине так крепко, что я чувствую каждый вдох.

Через несколько минут она сама открывает комнату Рена.

Внутри пахнет пылью, сапожной смазкой и сухой лавандой от моли. Старый комплект формы висит на дверце шкафа. Я касаюсь воротника и нахожу подкладку, которую меняла собственными руками. Тогда Рен вертелся, мешал примерять и уверял, что настоящий воин переживёт кривой шов. Я распорола работу и переделала до рассвета.

Шов до сих пор ровный, и форма почти подходит мне по росту.

Мама помогает молча: убирает лишнюю ширину на спине, затягивает ремень, прячет волосы под кадетскую шапку. На верхней пуговице мама замирает: её она пришивала Рену перед последним отъездом.

— Он всегда оставлял ворот расстёгнутым, — говорит мама сердито, будто брат стоит рядом. Затем застёгивает его до конца. — А ты сутулишься, когда боишься. Не сутулься. Сразу заметят.

— Я не боюсь.

Мама смотрит на меня поверх очков, и я перестаю спорить. Расправляю плечи; ткань сразу натягивается под руками сильнее, чем должна.

До академии четыре часа на почтовых санях. В дороге я перечитываю: «вернуться из особой командировки». Извещение о гибели утверждало, что Рен погиб на учебном переходе у западного хребта. Два документа рассказывают о последних днях брата разные истории, и оба заверены людьми, которым нас учили верить.

К вечеру горы смыкаются вокруг дороги. Северная академия поднимается над ущельем: серые корпуса, башни с синими огнями и высокая стена, по которой бежит ледяное свечение. За воротами ударяет тренировочный колокол.

Я спускаюсь с саней у пропускной арки. Возница уезжает сразу, и отступать становится некуда. Двое стражников требуют жетон и приказ. Старший скользит по мне усталым взглядом; высокий воротник и тень от шапки скрывают половину лица.