Страх меняет его сильнее любой команды. Он сам просит проверить память. Я спрашиваю про синюю красильную ванну, в которую он в девять лет решил насыпать муку, чтобы сделать ткань плотнее. Рен усмехается, начинает рассказывать, как мама гонялась за ним с мокрым передником, а я поправляю: муку он только принёс, в ванну уронил мамину жестяную кружку. Он спорит, уже почти по-старому, и вдруг замолкает.
Левая рука лежит на первой рукояти. Рен не помнит, как положил её туда.
Я накрываю его пальцы своими. Через кожу приходит холодная судорога и чужая уверенность: ПОДГОТОВИТЬ. Я отдёргиваюсь, а Клятвенный клинок вспыхивает между нами. Свет проходит по моей ладони к Рену и возвращается обратно. Команды в нём нет; клинок показывает открытый путь.
Схема Основателей складывается в голове с тем, что я сейчас держу: отдельные узлы могут соединяться общей линией только по согласию. Клинок не снимет управляющую печать, зато способен подтвердить добровольную связь. Если я войду в контур Рена, он получит вторую точку, за которую сможет удерживать собственное сознание.
Брат понимает цену раньше, чем я успеваю договорить. Через связь ко мне пойдут команды, его боль, срывы печати. Если он потеряет сознание, удар может лечь на меня целиком. Потом Рен задаёт вопрос, от которого ладонь на клинке становится влажной: смогу ли я отличить собственную мысль от его. Я не знаю.
Плохой план остаётся планом только потому, что остальные хуже. Я режу ладонь неглубоко и вкладываю рукоять между нашими руками. Клинок требует условий, а не красивых обещаний. Я соглашаюсь держать связь, пока сама способна её разорвать. Рен требует другого: если он окончательно перестанет узнавать меня, я должна отпустить контур, а не умереть вместе с ним.
Мне хочется соврать. Металл сразу холодеет, и приходится кивнуть.
— Согласна, — говорю я. Рен закрывает пальцы поверх моих, дважды стучит большим пальцем по коже и только после нашего старого сигнала отвечает: — Тогда держи меня, пока я сам хочу остаться собой. Свет уходит внутрь.
На вдохе ремень сдавливает грудь сразу нам обоим, хотя мои плечи свободны. Под кожей горит печать, которой у меня нет; на короткое мгновение я не понимаю, чья ладонь держит клинок. Рен снова дважды стучит большим пальцем. Я отвечаю один раз и крепче сжимаю его руку.
Севра отдаёт команду у входа. Рен кричит, и боль проходит через меня тем же огнём. Вместе с ней в два источника врезается одна белая воля:
ОТКРЫТЬ СЕРДЦЕ.
Глава 26. Двенадцать часов
После первого удара команда перестаёт быть словами и становится уверенностью: будто я сама собиралась положить ладонь на рукоять и повернуть её вправо. На секунду это кажется разумным, и я двигаюсь раньше Рена.