Кайден появляется через двадцать минут. Он уже знает о связи и о двенадцати часах. Возле Рена останавливается на той дистанции, которую брат сам держит после Белого зала, и спрашивает, слышны ли команды. Рен морщится: фоновый приказ остался — вернуться, ждать, подготовиться. Когда Кайден переводит взгляд на меня, я подтверждаю, что всё проходит через меня тоже.

Он просит выйти в сушильную галерею. По тому, как тщательно избегает остальных, ясно: у него уже есть решение, и мне это не нравится ещё до первого слова.

В галерее жарко от труб, окна покрыты паром. Когда-то здесь Кайден впервые назвал меня Мирой. Сейчас на нём простая рубаха без знаков, рукав пропитан кровью, а на поручнях после касаний остаются случайные белые следы силы. Он лишён чина, дома и права приказать даже дежурному у двери, но привычка приходить с готовым выходом осталась.

Кайден предлагает поставить вместо резерва свой источник. Говорит спокойно: усиленный слой построен на том же первом контуре. Если вернуть его к Сердцу и открыть старые каналы, единичного выброса может хватить, чтобы закрыть разломы до восстановления распределённой схемы. Я спрашиваю, сколько останется ему самому.

После паузы Кайден отвечает: природный источник может пережить отделение усиленного слоя. Может не пережить. Расчётов для такого случая никто не проводил.

Я опираюсь ладонями на тёплый стол, чтобы не сорваться на крик, и спрашиваю, когда он собирался сообщить остальным, что уже назначил себя новой жертвой. Кайден раздражается, пытается назвать это вариантом, но фраза не успевает прозвучать убедительно даже для него.

— Вы пришли ко мне с готовым способом умереть полезно, — говорю я. — И опять хотите, чтобы все остальные только успели согласиться.

Он резко выдыхает и тут же хватается за бок. Рана напоминает о себе раньше спора. Я почти иду к нему, но остаюсь на месте: иначе мы опять окажемся там, где он решает, а я спасаю последствия. Кайден замечает это и тоже перестаёт давить.

Он признаёт, что первая мысль была именно такой. Отдать источник целиком, закрыть щит, снять со стола сто двадцать кадетов. Его жизнь в этой арифметике кажется дешевле сотни чужих. Я спрашиваю, для кого дешевле, и ответ не приходит.

Тогда я напоминаю ему пятерых выживших из первого опыта, четырёх кадетов за восемнадцать дней молчания, Рена, попросившего сестру убить его. Слишком многие уже решили, что сами — удобная цена. Ещё один человек, единолично выбравший себя жертвой, не исправит систему, которая выросла из таких решений.

Кайден долго молчит, потом проводит ладонью по лицу. Когда снова смотрит на меня, злость ушла, осталась усталость человека, которому гораздо легче отдать жизнь, чем разделить решение.