Он слышит меня. Значит, где-то внутри ещё выбирает слова, даже если шаги выбирают за него.

У чёрной арки Севра касается стены. — Я встречу вас у Сердца. Арка закрывается между нами; дальше тянется коридор с серебряными дверями, на каждой вырезан знак ладони.

Я жду, пока её шаги исчезнут, и только потом снова говорю: — Помнишь синий чан у мамы в прачечной?

Рен вздрагивает. Клинок на горле не отходит, зато шаг становится короче. — Не сейчас, Мира. Он произносит это своим обычным раздражённым шёпотом, и на один удар сердца я снова слышу брата, который уверен, что лучше знает, когда мне молчать.

— Ты велел мне не лезть на крышку. Я полезла, провалилась в воду и орала, что утону, хотя чан был мне по пояс.

Мы доходим до первой двери. Рен прикладывает ладонь к знаку, и серебро впитывает свет из линий на его коже. Замок открывается, вытягивая из него силу; брат на секунду наваливается на меня всем весом.

— Ты вытащил меня за косу, — продолжаю я, поддерживая его локтем. — Потом соврал маме, что сам опрокинул чан. Она поставила тебя оттирать пол до ночи.

Рен спотыкается на пороге. Чужой приказ заставляет его идти дальше, но плечо на миг прижимается к моему так, как бывало в детстве, когда мы скрывали очередную беду от матери.

— Потому что ты ревела, — с трудом произносит он. В голосе появляется раздражение, знакомое до боли. — И обещала умереть от стыда, если мама узнает.

Его рука дрожит. Лезвие отходит от горла на толщину нити, но тут же возвращается, когда коридор вспыхивает белым.

Из стены доносится бесстрастный голос: — Управляющий ключ, продолжить доставку.

Рен делает шаг так резко, что я едва не падаю. Он обхватывает меня поперёк груди и тащит дальше. Линии на шее становятся ярче; приказ не спорит с воспоминанием, просто давит поверх него.

Воспоминание дошло до него, приказ всё равно тянет дальше. Нужна привычка, которую тело повторяло годами. — После синего чана мы придумали сигнал. Два удара — стой. Три — беги.

Пальцами свободной руки я дважды стучу по его запястью. Рен останавливается на полшага; колени подгибаются, клинок царапает кожу, но дальше он не идёт. Белые линии вспыхивают до боли, и брат глухо стонет. — Ещё раз, — просит он, стиснув зубы. Я стучу дважды.

На этот раз Рен отдёргивает клинок от моего горла и разворачивает его в собственной руке. Пальцы не позволяют ему бросить оружие. Он упирает остриё в стык ближайшей двери и, навалившись плечом, заставляет замок принять его печать. — Внутрь, быстро.

Мы вваливаемся в комнату, пахнущую горячей медью и старой пылью. Вдоль стен стоят пустые стойки для накопителей. Рен захлопывает дверь и прижимает обе ладони к замку. Серебряные линии переходят с его кожи на металл.