Мгновение Сабрина колеблется. Потом, прикрыв глаза, прячет мешочек в свою сумочку.

– Позволишь обратить его в деньги? Присмотр за ребенком недешево обходится, и еще взрыв разбил дверь и крышу.

Я киваю.

– Он твой, делай с ним что хочешь.

– Кстати, за тебя назначили залог, – говорит она.

– Могу себе представить.

– Вот и представь, а потом умножь на два.

– Позаботься, чтобы Аким не вздумал меня вытаскивать, – говорю я. – И вообще никто из друзей. Я не в том положении, чтобы о чем-то просить, но сочти это последним желанием.

Она, кивнув, выходит из допросной. Хорошо. Ей здесь больше нечего делать. Грязная работа для грязной игры. Может, этот камень и не выведет Сабрину с Аскалон в Большие Деньги, но чертовски близко к тому. А мне век бы его не видеть. Он напоминает о том, что я сделал. Я теперь понимаю, что шеф был прав, может быть, единственный раз за свою безвременно оборвавшуюся жизнь, – я стараюсь не думать, скольких лет жизни благополучного бюрократа он лишился. Он верно сказал: только Акира все эти годы меня прикрывала, делала неприкасаемым. Никакой приказ президента не поможет, получи они доступ к моему ИЭ: меня притянут и за инструктора, и за остальных. Завещание Акиры оспорят. Хуже того, под ударом окажутся Сабрина с Аскалон. Кто бы ни устранил шефа, он не хотел, чтобы в этом деле копались, и не думал, что я выдам убитую женщину. Он, вероятно, рассчитывал запереть меня на этой рвотной посудине до конца моих дней.

Я представляю скорбящих всего мира – как они спешат к берегу, чтобы запустить поминальные фонарики. Хлюпают волны, подсвеченные их коллективной скорбью. Я среди них, тоже с фонариком. Оглянувшись, вижу за спиной детишек, строящих песчаный замок. Вижу свою Аскалон, играющую с другой малышкой, только ту не могу разглядеть.

Двое детей.

Я бы вскочил на ноги, только наручники не пускают. Я уже не чувствую обеих рук. Входит здоровенный охранник, отстегивает меня от стола, ставит на ноги и сковывает руки за спиной.

– Переводим в камеру, – говорит он.

Но я, пока он ведет меня по изогнутому дугой коридору, думаю о другом.

…дочь,

та, что мной предана.

«Та» – значит, была и другая.

Я вспоминаю голос, звучавший, когда я уходил от Джерри. И потом, в бумажном домике в пещере. И еще, перед самым взрывом мяча.

«Она меня убила. Но я еще здесь».

Я замираю на месте. Охранник меня подталкивает.

– Вот только этого не надо, а? – говорит он.

Младенец, чьи останки я нашел в гробнице Акиры, – это не ему я должен был сказать, как ей жаль. Я должен отыскать ту, чьи каракули видел на стене японского домика. Ту, что играла со старыми игрушками. Ей сейчас должно быть около шестидесяти – той дочери, которую Акира сумела скрыть от всего мира. И разумеется, это ее смех, а не Акиры я слышал из спальни.