Я, не сводя глаз с бредового видения, замечаю забавную штуку. Оно больше напоминает не Аскалон, а Акиру. Оно поет знакомую песню. Строки видятся мне красными. Я закрываю глаза, не хочу больше видеть, но это не помогает, песня все равно слышна. Некоторые буквы в строках делаются ярче.
Аскалон – не только спаситель . Аскалон – моя дочь , та, которая мною предана. Отыщи ее и скажи от меня: извини.
Выделенные буквы становятся все жирнее, остальные гаснут. Скоро передо мной строка:
Аскалон – спаситель. Аскалон – Я. Дочь. Дио.
Не знаю, что она в меня подложила, но оно заставляет увидеть. Я бы вырвал это из себя, да не знаю как. Меня встряхивает Сабрина. Я оборачиваюсь к ней, потом обратно. Ни чудовища, ни букв. Только летящий нам на помощь вертун береговой охраны.
– Ты куда смотришь? – спрашивает Сабрина.
– Даже знать не хочу, – вставляет Аким. Его прерывает кашель. – Давненько я не курил.
Он снова кашляет, заходится кашлем. Изо рта летят красные брызги. Он выбрасывает сигару за борт. Сабрина не сводит глаз с вертуна, словно подгоняет его усилием воли. Медбот перебирается от меня к Акиму.
– Дио, – шепчу я.
Аким отмахивается от бота.
– Что ты сказал? – спрашивает он.
– Дио, – говорю я, – что это такое?
– А говорил, что изучал историю Рима. – Аким смеется и снова кашляет.
– Не разговаривай, – советует Сабрина. – У тебя внутреннее кровотечение. Вертун уже рядом.
– Тогда да поможет мне дио, – говорит Аким. Я смотрю на него. – Дио, – говорит он, – означает «бог». От латинского «деус».
Акима бьет неудержимый кашель, а у меня снова разыгрывается фантазия. Девочка рождается безупречной. Все ее уродства во чреве передались сестре. Потом мучительное одиночество, жажда вместить в себя сестру. Она отвергнута отцом. Отвергнута матерью. Оба не желают видеть перед собой напоминание о том, что оставили у водопада. Тогда она переделывает себя в нечто большее. Ее и такой отвергают. И долгий сон, от которого не спасет никакой принц. Ей больше нельзя быть Аскалон. Никто ее не примет.
Я вспоминаю померещившееся в океане чудовище. И молюсь, чтобы оно не было настоящим. Но я видел его так же ярко и ясно, как впервые увиденное красное и зеленое. И знаю, что оно здесь.
25
Второе порученное мне дело не было «Убийством в Восточном экспрессе». Мужчина шестидесяти пяти лет сообщил по 911 о пропаже своей впавшей в маразм матери. Дежурные выехали на вызов, и мужчина поначалу отказывался пустить их в квартиру. А когда впустил, то поставил условие, чтобы они ни к чему не прикасались – сами увидят почему. Беспорядок там царил такой, что пройти невозможно. Консервированных продуктов хватило бы на ядерную зиму. Столько нераспакованного после доставки дерьма, что все слиплось. Кто-то из бригады наступил на раковину морского ежа, раздавил. Тот мужчина впал в ярость и набросился на полицейского. Его в наручниках доставили в участок. Там, при допросе, я узнал, что он много лет не выходил из квартиры. Ему было не по себе с любыми людьми, кроме матери. А когда она пропала, он не решился выйти за дверь, чтобы ее поискать. В Японии таких, как он, называют хикикомори. Тот человек практически выпал из общества.