Я бросаюсь к капсуле, ныряю в нее, не выпустив револьвера. Успеваю увидеть, как она, хлеща хвостом, несется на меня. Нажимаю внутреннюю кнопку «пуск» и переворачиваюсь на спину. Медленно закрывается крышка. Прицелившись, я делаю один выстрел. Пуля, застав в развороте, бьет ее в плечо. Охренеть, какая она быстрая. Она роняет камень, кристалл скользит по полу.
Она бросается за ним.
Мать у меня была инженером, занималась стеклами. Она мне рассказывала о структуре стекла и пределе его прочности. Я стреляю. Еще и еще. Опустошаю обойму. Не в Аскалон – тринадцать пуль в одну точку стеклянной стены – пока закрывается капсула. Я оборачиваюсь к панели управления и закачиваю в капсулу АМФ.
Стеклянная стена пентхауса разлетается. Аскалон с камнем в руке прыгает на капсулу. Она не замечает молотом бьющей из стены струи. Капсула глушит ее вопли.
АМФ-капсулу засасывает и выбрасывает на морское дно. Нечеловеческая сила Аскалон позволяет ей удержаться. Мы на дне. Она снова и снова бьет кончиком хвоста. Расходятся трещины. Я жду, чтобы у нее лопнули ребра. Порвались пазухи и перепонки. Возможно, уже порвались, но хвост действует. И на чудом уцелевшем лице Аскалон, прижатом к потрескавшемуся окну, чистая ненависть. Такой она осталась на картине. Она снова вопит, но здесь, на дне, никто ее не услышит. Да и всю жизнь ее никто не слушал.
Аскалон бьется лбом в стекло, а хвост принимается за капсулу. Мне слышно, как рвутся переплетенные шланги и срывается металлическое покрытие – как слабое эхо глубины. Поток АМФ глушит мой страх. Сознание мерцает, засыпает под колыбельную.
Аскалон – не только спаситель. Аскалон – моя дочь, та, которая мною предана. Отыщи ее и скажи от меня: извини.
– Извини, – шепчу я. Последнее, что я вижу, – она бьет по стеклу драгоценным камнем. На ее лице ужас. И я понимаю: не перед смертью, перед одиночеством. Я читаю слова по ее губам. Ненавижу себя за последнее в ее жизни разочарование.
Песня и приглушенные удары гаснут в эхо-камере – сейчас только она отгораживает меня от смертного холода и давления. Я лежу в полуночной зоне, в гробу для раскаяния и страшных заблуждений. Я слышу, как что-то трескается. Она добилась своего? Глубокая вода заливает меня. Может, всем нам суждено упокоиться на океанском дне.
27
Исполнился год со смерти Акиры, и никто сегодня не работает – по всему земному шару выходной день. Весь остров собрался вокруг Ока Спасителя в ожидании, когда президент повернет кран водяной статуи, увековечившей жизнь и смерть величайшей из когда-либо ступавших по земле ученых, Акиры Кимуры. Огромная толпа в предвкушении затаила дыхание, лишь шепчет слова вроде: героиня, гений, мученица – слова, напоминающие нам, за кого мы слишком часто склонны себя принимать. Я тоже здесь, с Сабриной и Аскалон – все еще отхожу после прошедшей совсем близко смерти на океанском дне. Геотермальная компания Акима искала меня неделю. И еще неделю они решали, как безопасно поднять капсулу вдоль стены Вулкано-виста, чудом устоявшего даже после того, как из-под него вышибло нижний этаж. А будили меня, ради безопасности, целый месяц. И наконец еще несколько месяцев сверх того, чтобы постепенно сдуть разлетевшиеся по моему телу пузырьки азота. У меня до сих пор боли в суставах. Один доктор сказал: это просто возраст. Другие говорят, что после «несчастного случая» начался некроз костей. Я устал быть предметом споров, так что просто принимаю лекарства и живу, пока живется. Сабрина говорит, что я ей нужен, чтобы присматривать за подрастающей Аскалон. Хочется думать, что она не прочь иметь меня рядом еще и потому, что я – недурная компания.