– Сабрина! – вскрикиваю я. – Аскалон!
Шипение переходит в рев. Взрыв не поддается описанию. От жара сползает кожа со щек. От толчка во мне закоротило все цепи. Я не понимаю, жив или нет. Я сползаю по материковому шельфу в полуночную зону. Чувствую, как пятки зарываются в холодный донный песок. И гадаю, не то ли чувствовали когда-то Кэти с Джоном. Спрашиваю себя: может, они и сейчас ждут меня вместе? Я зарываюсь пятками в холодный соленый морской ил и ищу, за что ухватиться – хоть что-нибудь, чтобы остановить сползание в бездну, в пропасть. Я чувствую в себе жизнь. Столько жизни, что понимаю – не умер, хоть и без сознания. Наверное, по-настоящему живым чувствуешь себя только тогда, когда сражаешься за то, чтобы таким остаться.
14
Я прихожу в себя скованным, на каталке, и первым делом осознаю: наручники! Стало быть, есть и руки. Я осматриваю себя – на месте ли остальное, и с трудом верю, что все цело. Я заглядываю в окно амфиба. Опомнившись, сразу понимаю, куда летим. Я там триста раз бывал. Неприятное место километрах в тридцати от побережья. Похоже на гигантскую крышку, держащуюся на плаву на гидронапорной системе примерно моего возраста. Официально она именуется Северотихоокеанским коррекционным комплексом, но по медленному вращению и непрерывному бурлению воды получила имя Блевотного острова. Кроме пяти или десяти процентов невосприимчивых к морской болезни, остальные в той или иной мере ею страдают. Заключенные заключают пари, кто из новичков сблюет первым. Кормят там неплохо, так что даже на кормежку не сослаться.
Я поворачиваюсь к стерегущему меня копу. Незнакомый – должно быть из федералов.
– Моя жена с дочерью целы?
Он будто не слышит. У меня лицо мокрое.
– Вы, поганцы, разве не обязаны первым делом доставить меня к врачу?
Нет ответа. Я, высунув язык, провожу им вокруг рта – проверить, что за жидкость. Железистый привкус. Кровь.
Охранник хмурится.
– Не делайте так.
– У меня кровь? – спрашиваю я.
Он качает головой.
– Вы слизнули останки капитана Кашоги и капрала Барнса.
Я отплевываюсь.
– А я живой. Почему?
Охранник косится на меня.
– Наверняка и начальство об этом гадает.
– Где мои жена и ребенок? – снова спрашиваю я. Он опять не слышит. Я проваливаюсь в беспамятство.
Когда мы приземляемся на верхний уровень, меня, растормошив, стаскивают с каталки и, не снимая наручников, препровождают в допросную. Охранник с амфиба, поднявшись на ноги, оказался человеком-горой, вскормленной на суперпротеиновых добавках. Он не из федералов. Из коррекционной системы. Он от меня не отходит. Я оглядываю почти пустую комнату – здесь неуютно, особенно когда у меня по всему лицу размазаны чужие кровь и плоть. Со мной, стариком, работают в стиле старой школы. Толкают на стул, наручники прикрепляют к столу.