У Сабрины слезы на глазах. Она говорит о том, как мне, должно быть, одиноко было все это видеть и слышать и никому не рассказывать. Когда никто тебя не понимает… Я говорю, что один человек понимал, но я не хочу так жить дальше.
Сабрина уводит меня в спальню. И ночь наша заканчивается как раньше – как уже давно не бывало. Сабрина сквозь дремоту спрашивает, почему мы не проводим так каждый свой вечер.
Но жизнь никогда не позволяет нам закончить так, как хочется.
18
На следующее утро я сижу в приемной врача. Доктор перегружен и запаздывает с приемом – иначе у них и не бывает. Убиваю время, отвлекаясь на бесполезные сведения. Передо мной круглое табло, излучающее мягкий желтый свет, внушая пациентам, будто они под солнцем. Ребенком я застал самый кончик хвоста «журнальной эпохи», когда их раскладывали на столиках в приемной. С начала до конца настоящие глянцевые страницы, скрепленные клеем. Когда их вытеснили новые средства, прежние наравне с прочим мусором отправились в океан. Нынешние приемные выглядят вот так – заставлены дюжиной маленьких полукуполов, под которыми стол напоминает часовой циферблат. Каждый полукупол передает головидео, которые посетители могут загнать в свои ИЭ. Только подборка не та, что люди выбирают в обычной жизни. Информационные головидео покрывают множество тем, от науки до дизайна интерьеров и гурманской кухни. Мне приходит в голову, что я в мои-то годы столько насиделся в приемных, что, верно, собрал в них больше бесполезных знаний, чем получил от учителей. Пожалуй, так и есть. Я выбираю видео про драгоценные камни. Какой-то геолог рассказывает, что алмазы считались самыми ценными в мире, пока мы не обнаружили прямо у себя под ногами квадриллионы тонн этих камней. Похоже, люди приписывают великую ценность любым редкостям – чтобы вскоре обнаружить, что никакая это не редкость.
Мой ИЭ принимает вызов. Я встаю. Мне не по себе. Что-то толкает отменить визит и забыть обо всем. Хотя процедура совсем не страшная. Нулевой риск, хотя врачи никогда так не говорят, опасаясь юридических осложнений. Через пятнадцать минут я выйду отсюда новым человеком. Мне не хочется заходить, но я, если уж за что взялся, иду до конца – таков мой кодекс, или как еще назвать. Даже если об этом обете знаю один я.
Я вхожу. Внутри все заполняет гудение чакра-чаш, и мне вспоминается сновидение, где я стоял между двумя Акирами перед нарисованной девочкой в красном свитере. Какими яркими были в нем зеленое и красное, и почему это только во сне я разобрал, что за тем огромным баньяном начиналось болото. Из-за своего недостатка я много интересовался устройством человеческого глаза. В нем есть радужка, зрачок, роговица, сетчатка. И шесть мускулов, расслабляющихся и сокращающихся подобно любой мышце. И миллионы клеток-колбочек, плавающих в этих шариках, сквозь которые мы смотрим на мир, и эти колбочки показывают нам все в цвете. Люди в этом деле не первые. К примеру, у бабочек колбочек впятеро больше, чем у нас, и они пятнадцати типов против наших трех. Значит, им видно то, чего не видим мы. Я когда-то уверил себя, что похож на бабочку, потому и вижу больше других. Теперь мне думается, что все это время я видел меньше. Я скорее похож на шмеля, не замечающего никаких следов, кроме нектара, светящегося для одной извилины, как взлетающий шаттл.