И тут я вижу их. Зеленые и красные облачка исходят из глаз Акиры и плывут к картине. Сначала зелень окрашивает траву. Потом проявляет темные пятна. Это не река, а пруд. Темный, затянутый зеленью пруд, полный неизвестности.

Теперь картина наполняется красным. На ней всего один красный предмет – свитерок девочки. Он, точка за точкой, заполняется краской. Настоящая красная ария. А девочка на глазах взрослеет. Растет, чуть раздается в бедрах. Каштановые волосы темнеют, становятся почти черными. Она уже не ребенок, как другие на картине. Это молодая женщина, не желающая глядеть на художницу. По-прежнему отстраненная от одноклассников. На моих глазах она делает шаг. Другой. Срывает с себя джинсы и свитерок и ныряет в пруд. Всплеск, и на поверхности пруда расходятся зеленые и красные разводы. Девочка не поднимается отдышаться. Она ушла навсегда.

Я уже знаю, кто она. Ответ скрипит в моих старых костях. Все двойственно, говорила Акира. Даже спасительный Аскалон был наполовину спутником, наполовину потоком нейтрино, навсегда оставивших шрам в небесах. Я озираюсь. Обе Акиры пропали. Я снова обращаюсь к холсту. Та дочь, что осталась в живых…

Они были двойняшками, вращались, как планеты двойной системы. Родив их, Акира убила одну, а другую спрятала. Ей было за двадцать, когда луч, названный в честь нее – а не наоборот – спас мир. Сейчас ей должно быть чуть за шестьдесят. А тогда, много лет назад, она попала на картину Джерри – в красном свитере, спиной к зрителю. Могла она оказаться под опекой Джерри Колдуэлл? Если так, понятен их разрыв с Акирой. Аскалон могла и не знать, кто ее родители. Но что-то мне подсказывает, что теперь знает.

На этом месте я просыпаюсь. Пальцы на ногах сведены судорогой от артрита. Волнение на море улеглось, и слышно, только как открываются двери камер – время кормежки. Как я мог столько лет упускать это из виду? В ее молодости, между защитой разнообразных диссертаций, имелся пробел. Все – и я тоже – были уверены, что она целыми днями, годами, училась по двадцать часов в день. До смешного нелепая мысль. Чтобы человек функционировал как машина, ни с кем не общаясь, никем не интересуясь? Так не бывает.

Как она могла убить родную дочь?

Мне даже сейчас неприятно копаться в темных пятнах ее прошлого. Всем нам хотелось греться в ее сиянии.

Я встаю и мою руки. Вода здесь холодная, как и стены. Я плещу в лицо, чтобы проснуться. И думаю, сколько врагов нажил даже на службе – вроде покойного шефа. Догадываюсь, что кое-кто из них ждет меня в местном кафетерии с заточками из ложек и гарротами из зубной нити. Но хоть Сабрина с Аскалон в безопасности.