В тюремной жизни нет течения, кроме того, какое создашь ты сам. Есть насилие. Есть нервный пот, вспышки страха, раздувшиеся легкие, зрачки и мускулы. И я постигаю неприятную истину восьмидесяти прожитых мной на земле лет: лучше всего мне позволяло влиться в поток насилие.

Я вспоминаю Сабрину с Аскалон, вспоминаю, что мне никогда больше их не обнять, тюрьма уже глубоко вонзила зубы мне в лодыжки. Старик закрывает рот и поворачивается ко мне. Глаза его наливаются яркой зеленью.

– Она меня убила, – произносит он, – но я еще здесь.

Я втыкаю большой палец ему в глаз. Сидящий по другую строну от меня хватает меня за плечи. Я бью его локтем в лицо. Поворачиваюсь к первому, но его нет. Ни следа зеленого и красного, ничего. А я уже в свалке. На меня налетает тип с тату «На хрен закон». На меня наваливаются сверху еще двое. Я сражаюсь за жизнь. Дерусь со всеми подряд, с каждым, кого вижу. Я давно знаю: если бьешь, бей не в цель, а насквозь, как пробил Аскалон-спаситель. Так я и делаю. Норовлю пробить каждое вставшее передо мной лицо, будто в какой-нибудь тошнотной видеоигре. Я им покажу, подонкам! Я бью и реву – за Сабрину, за Аскалон. Я силюсь вбить себя обратно в здравый рассудок.

Когда до меня наконец добирается охрана, первого я сбиваю с ног. Второй умнее. Он вытаскивает шокер, и мое тело пробивает высоковольтный разряд. Корчась на полу, я вспоминаю дни, когда Акира спасла мир. Когда подтвердилось, что Аскалон расколол Сэссё-сэки надвое, и теперь два астероида разлетаются в стороны по оси Икс, а не Игрек. Я вспоминаю, как мне в тот же вечер позвонил президент, отозвав врученные на время военного положения полномочия. Вот так. Как будто это числилось у него в списке первоочередных после спасения мира дел. Тогда меня это огорчало. Неужто вся награда для часового Акиры – возвращение в ряды заурядных копов? Никакого вам выходного пособия, никакого «благодарю за службу». А потом я остыл, вернулся домой, и оказалось, что не могу уснуть. На следующее утро, пока весь мир еще ликовал, я вернулся в свой участок и никого не застал. Тогда я подключился к системе, посмотреть незакрытые дела. Их было мало, не считая коллекции ступней, которые предстояло соотнести с именами и лицами самоубийц. Этим я и занялся. Работа стала моим потоком. Побегом из пространства-времени. Неделями я почти не замечал творящихся вокруг празднеств.

Сбивший меня охранник надевает наручники и вздергивает меня на ноги.

– Слушай, кретин, – цедит он. – Мы как раз после завтрака собирались тебя выводить.

Я хочу поблагодарить, но язык не ворочается. Пожалуй, сейчас моя лопочущая малышка была бы красноречивей. Но охранник улавливает вопросительный знак в конце невнятного мычания.