Заебись…
Открыл окно, махнул рукой на прощание. Говорить не мог, а лишь радостно скалился в темноту ночи.
Ох, уж эти эмоциональные качели, кому под сорок…
Наверное, у каждого человека бывает черная и белая полоса в жизни. Выпуская горький дым, я ехал и думал о своей странной новой жизни. То, что в прошлой жизни казалось обыденными мелочами, сейчас кажется непостижимой мечтой.
А еще родные и друзья. Я воспринимал их как нечто естественное, ежедневное. А теперь? Я один. Ни мамы, ни друзей, ни подружки.
Новый приятель — и тот зомби.
А работа? Да что это за работа — крошить нечисть? Зачем её уничтожать, для чего и для кого? Кому они мешают? Тут ведь нет людей.
Но, как выяснилось, я ошибался.
15
Дома, загнав себя в никотиновую интоксикацию, я лежал и пялился в резной потолок. Жрать уже не хотелось, как и читать, а тем более писать мемуары.
Я лежал и понимал, что скатываюсь в депресняк. Глубокий такой, качественный депресняк, который без эндорфинов не вывести одному.
А где взять-то их, ебучих эндорфинов? Обкуриться и умереть остается.
Я лежал и глазел в раскрытые створки шкафа. «Горшочек» сегодня не варил. То ли сбой в системе, то ли дверцы надо было закрыть.
Встал, поплелся через метры мрачного безмолвия к интерьеру. Выплюнул волосы, что попали в рот. Матюгнулся.
Открыл створки.
— Кроссовки, сорок пятый размер, удобные.
Закрыл створки. Тишина. Подождал минуту, ну так, чтобы информация впиталась. Открыл.
— О-о-о… — вырвалось само собой, с придыханием.
На нижней полке лежали черные кроссовки, ноунейм, но на вид фирменные.
Бля… работает!
Закрыл створки.
— Белые хочу! — зачем-то проорал зычным басом.
Открыл. Вуа-ля, епти! Белые.
В тупом мозгу качка прострелило. Я снова схватился за створки. Петли подозрительно скрипнули. Понял-принял, смажу.
— Курочку жареную, килограмма два. Картошечки с маслицем, соленых огурцов и «Хеннесси» с колой, — нежно, растягивая слова, произнес я, аккуратно закрывая створки.
Сложил руки в молитвенном жесте.
Пять… четыре… три… два… один.
Из шкафа потянуло таким ароматом, что руки дрогнули. Не веря своему обонянию, я потянул дверцы на себя.
Челюсть повисла, глаза полезли из орбит.
Господи, спасибо тебе за чудеса твои. Ибо только чудом это можно назвать.
Внутри белой скатерти, завёрнутой, словно хинкалий, лежало то, что я просил. Яства, за которые можно убить.
— Спасибо… спасибо, — мычал я под нос, таща заветную ношу к кровати.
Пиздец, я тупой. Как же сразу не догадался еды попросить. Ездил тут по району, упырей пугал.
А тут всего лишь: «Сезам, откройся!»
Я жрал как свинья. Честно. Вытирал жирные руки о скатерть, облизывал пальцы, давился, но продолжал жевать, заталкивая пищу в пищевод, запивая всё отборным бухлом.