Палачу стоило взять у мертвого друга пару уроков выживания. Интересно, что с ним произошло на самом деле? Каким образом этот хрен превратился в живой, говорящий труп?

Я ехал, крутил в руках самопальную карту, ругаясь про себя, что не уточнил время в пути. Мешанина в башке мешала настроиться на нужный боевой лад.

Судя по запаху тел, что издавали местные, топали они суток двое. Значит, ехать мне тут пару часиков, не больше.

Внедорожник пожирал неровности дороги с легкостью зубастого танка. Я мычал себе под нос какую-то дурную попсу и затягивался колумбийским сырьем, круча пальцами портсигар.

Пригляделся к надписи. Буквы были смутно знакомы, но перевода я не знал.

Tendrement, ton fils pour toujours.

Красиво, но ни хрена не понятно.

Через час непроглядной сухой местности показались перекошенные крыши домов.

Ну пиздец, Палач, феодал из тебя хреновый. Народ-то голодает. Ни больнички, ни школы — только церковь сверкала мутной позолотой в ночи. Лунный свет отражался под сводами, облизывая купол и колокол причудливыми тенями с узорами, отчего казалось, что здание покрыто черной вязью.

Так. Приехали.

Я запарковался в пяти минутах ходьбы от ближайшего дома. Тот был из плотного сруба, выглядел более крепким, добротным. Может, старосты, подумал я, а может, гостевой.

Дернул плечами. Взял в руки меч, осторожно ступая по гравию. Камешки тихо шуршали под подошвами сапог. В рядах следующих домов стояла беспробудная тьма.

Я крутил головой как филин, внутри ребер гулко билось сердце. Адреналин привычно накачивал вены пульсацией, заставляя мир казаться резче.

В конце небольшой одинокой улицы стоял дом, в окне которого горел тусклый, болезненный свет керосинки.

Я толкнул дверь. Она поддалась со скрипом. Вошел. По периметру комнаты прямо на грязном полу лежал старый люд. Старики и старухи синхронно подняли головы. В их обреченных взглядах не было ни удивления, ни страха — да что там страха, там, блядь, вообще жизни не было.

Меня от такой несправедливости тряхануло так, что зубы клацнули, едва не прикусив язык.

Я подошел к одному из лежащих, осмотрел шею и вынес неутешительный вердикт. Вердикт всей этой блядской вампирской пастве.

Шея, запястья и бог знает, что еще, неведомое глазу, были прокусаны. Рваные, кровавые раны с черными подтеками, похожие на цветы смерти, зияли дырами перед моим перекошенным от злобы лицом.

Я мигом протрезвел. Отложил меч, отцепил флягу. Приложил к каждому из изможденных губ горлышко и просто дал возможность хлебнуть воды. Старики закашлялись, гулко застонали. Одна маленькая, почти прозрачная старушка не отзывалась. Я проверил пульс: нитевидный, едва прощупывается. Смерть уже сидела у неё на груди.