Дверь в нашу спальню приоткрыта.

— Скажи еще раз, что ты не любишь ее, скажи, — долетает из нее настойчивый шепот.

Столбенею и не верю своим ушам.

Это не может быть Лиля. Это было бы слишком. И тем не менее, это ее голос.

— Не люблю, — отвечает ей мужчина. — Давно уже не люблю.

Этот голос я тоже узнаю из миллиона. И сейчас его низкие бархатистые нотки рвут мое сердце на части.

Здоровой рукой я хватаюсь за стену, потому что ноги становятся ватными.

В глазах темнеет, но слух обостряется до предела, словно компенсируя мою слабость.

— Если не любишь Маринку, тогда кого же ты любишь? — игривые нотки в голосе сестры солью осыпаются на зияющую рану.

— Тебя, солнце мое. Только тебя, — шепот Сергея бьет меня под дых.

Отклеиваюсь от стены. Изо всех сил сжимаю виски и мотаю головой, в надежде стряхнуть наваждение.

Потому что я уверена, что сошла с ума, и это галлюцинация. Уремическая интоксикация. Бред. Иначе просто быть не может.

Я делаю шаг к двери в спальню. Потом еще один. Пол под ногами кажется зыбким, как болото.

Толкаю дверь кончиками пальцев. Она поддается бесшумно.

Мой муж и моя сестра не видят меня. Они слишком заняты друг другом.

Сережа нависает над ней, целуя шею, а Лиля… Моя младшая сестренка, которой уже исполнилось тридцать, и которую я вытащила с того света, сейчас выглядит воплощением жизни.

Ее кожа розовеет от удовольствия, глаза блестят.

Она здорова и полна сил.

Моя почка работает идеально, очищая ее кровь и давая ей энергию, чтобы спать с моим мужем.

Взгляд цепляется за серповидный шрам на ее боку. Тонкая белая полоска, почти незаметная теперь. След моего дара.

Перевожу взгляд на свои руки. Серая, пергаментная кожа. Синяки от уколов.

Я — ходячий труп, подключенный к аппарату гемодиализа три раза в неделю, потому что моя единственная оставшаяся почка не справилась. Внезапная инфекция сожрала ее за считанные дни после операции, оставив меня инвалидом.

Я подарила сестре жизнь, а себе оставила жалкое существование.

И самое противное, что я все равно ни о чем не жалею.

Вернее, не жалела до этого момента.

— Ты такой горячий… — стонет сестра, выгибаясь навстречу его рукам.

— А ты такая живая, Лилька. С тобой я дышу полной грудью, — шепчет он.

С ней он дышит. А со мной, получается, задыхается?

От запаха лекарств? От вида моей отечности?

Хочу закричать, разбить что-нибудь, вышвырнуть их вон. Но вместо крика из горла вырывается только жалкий, сдавленный всхлип.

Сережа замирает.

Медленно, словно в страшном сне, он поворачивает голову. Его глаза встречаются с моими.

В них нет любви. На секунду в них вспыхивает испуг, который тут же сменяется чем-то худшим. Раздражением.