От нее пахнет слишком приторно.
— Ты — огонь, Лиля.
Лиля хихикает, и этот звук похож на скрежет стекла. Она отстраняется чуть-чуть, проводит ладонью по своему плоскому животу, туда, где шрам от операции уже почти побелел.
— Знаешь, что самое смешное? — ее глаза сужаются, превращаясь в щелочки. — Она ведь так мечтала родить тебе сына. Помнишь? Все эти клиники, анализы, графики овуляции... Она мне все уши прожужжала: «Мы с Сережей хотим малыша, мы готовим детскую».
Она делает паузу, наслаждаясь моментом, смакуя каждое слово, как деликатес.
— А родишь мне ты, — заканчиваю я за нее, понимая, к чему она ведет.
— Да! — она смеется, запрокидывая голову. Смех звонкий, жестокий, торжествующий. — Представляешь, какая ирония?
Меня пробирает холод. Это даже для меня слишком... изощренно. Лиля не просто паразитирует, она этим наслаждается.
Она чувствует себя победительницей, отобравшей у слабой самки все: здоровье, мужа, будущее потомство.
— Мы сделаем лучшего ребенка, — говорю я, сжимая ее талию так сильно, что она ойкает, но тут же льнет ко мне снова. — Красивого, здорового. Наследника империи Короленко.
— Нашего наследника, — поправляет она шепотом, кусая меня за мочку уха. — А Маринка... ну, она может стать крестной. Если доживет.
Смотрю поверх ее головы в окно. Там, внизу, Марина, наверное, рыдает на плече у матери. А здесь, в ее спальне, ее сестра планирует, как окончательно стереть Марину из истории этой семьи.
Я думал, что я здесь главный хищник. Но, кажется, я завел себе пиранью.
Что ж... пираньи полезны, пока ты кормишь их чужим мясом. Главное — не опускать в воду свою руку.
— Если доживет, — эхом отзываюсь я и накрываю ее губы своими, чтобы заткнуть этот бесконечный, ядовитый поток слов.
Глава 5
Марина
Мама смотрит на меня огромными глазами, а потом кивает, словно все поняла. И тянет меня на кухню.
Открывает шкафчик, гремит посудой.
— Вот, выпей, — она ставит передо мной стакан с мутной, резко пахнущей валерьянкой жидкостью. — Ты же знаешь, тебе нельзя нервничать, Мариночка.
Я смотрю на дрожащую гладь воды в стакане.
— Пей, кому говорю, — настойчиво повторяет она, поднося стакан к моим губам, как маленькой. — Ну что теперь слезы лить? Поздно плакать, дочка. Слезами горю не поможешь.
Я делаю глоток. Горечь обжигает горло, но она ничто по сравнению с той отравой, которую вливает мне в уши мама.
— Надо смириться, — продолжает мама, присаживаясь напротив и заглядывая мне в глаза своим водянистым, все понимающим взглядом. — Жить ту жизнь, которая есть. Другой у нас не будет.
Жить ту жизнь, которая есть?