И сейчас, даже когда она разваливается на части, она умудряется хранить это проклятое достоинство в каждой тряпке.
Лицо мое искажается. Чувствую, как губы сводит судорогой.
Я собираю слюну и с силой, злобно харкаю прямо в центр этой нежной бежевой чашечки. Пятно медленно расплывается по кружеву, оскверняя его.
— Тварь... — шепчу я, и мой голос дрожит от клокочущей ненависти.
Со всей дури сминаю белье в комок, сжимаю кулак так, что боль пробирает мышцы. Хочется разорвать его в клочья, превратить в труху. Но нельзя. Рано.
Небрежно запихиваю скомканный комок обратно в ящик, в самый угол, под ворох шелковых чулок.
— Ненавижу тебя, — бормочу я, глядя на закрытый комод. — Ненавижу твою правильность, твою жертвенность, твою почку, которой ты теперь упрекаешь меня. Думаешь, ты святая? Нет. Ты просто препятствие для меня.
Я выпрямляюсь, поправляя волосы перед ее зеркалом. Мои глаза в отражении блестят недобрым, торжествующим светом.
Скоро все это — и этот дом, и этот шкаф, и этот мужчина — будет принадлежать мне по праву. А ты, сестренка, останешься лишь неприятным воспоминанием. Грязным пятном на моей идеальной жизни.
Выхожу из комнаты, плотно прикрыв дверь. Нужно успеть заварить себе чай до возвращения матери. Быть милой, заботливой Лилечкой — это так утомительно, но оно того стоит.
Глава 16
Марина
Я возвращаюсь с диализа совершенно разбитой.
Настоящие лекарства, которые дал Андрей, начали работать — туман в голове понемногу рассеивается, но тело все еще слабое, оно болит после каждой процедуры, словно меня пропустили через центрифугу.
В доме подозрительно тихо.
Мама ушла в магазин, Лиля затихла в своей комнате.
Захожу в спальню, мечтая только об одном: сменить одежду и лечь. В костях — знобящая сырость, хочется надеть что-то мягкое, чистое.
Открываю нижний ящик комода.
Мой взгляд падает на стопку белья. Я всегда раскладываю его по цветам, аккуратно, край к краю. Но сейчас... что-то не так.
Сверху лежит бежевый кружевной комплект, который я обычно храню в самом низу, для особых случаев. Он смят в некрасивый, неопрятный ком.
Нахмурившись протягиваю руку.
Может, я сама в спешке так бросила?
Нет. Я никогда так не делаю.
Достаю белье, расправляю его... и замираю.
В самом центре чашечки растеклось липкое, подсохшее пятно.
Оно мутное. Омерзительное.
На тонком, дорогом кружеве оно выглядит как клеймо. Как плевок прямо в душу.
Меня обдает жаром. Тошнота подкатывает к горлу, но не от болезни.
От брезгливости.
Я стою посреди комнаты, сжимая в руках оскверненную ткань.
Пальцы дрожат. Передо мной встает картина: Лиля.