— Москва очень ждёт этот самолёт, — продолжил Орлов. — Лично товарищ Сталин приказал: доставить любой ценой.

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете: «Курск» не уйдёт, пока груз не будет на борту. Ваши люди подождут.

Малиновский посмотрел на него.

— Мои люди ждали достаточно. Раненые — в грузовиках. Каждый час — это жизни.

— Я понимаю. Но приказ есть приказ.

Пауза. Малиновский смотрел на серую громаду «Курска», на суету у причала.

— Сколько ждать?

— Грузовики будут через два-три часа. Погрузка — ещё час. К вечеру — выйдем.

— Хорошо. Но мои люди грузятся первыми. Раненые — в лазарет. Остальные — в трюмы. А ваш самолёт — в последнюю очередь.

Орлов пожал плечами.

— Как хотите. Главное — чтобы груз был на борту.

Он развернулся и ушёл. Малиновский смотрел ему вслед.

«Мессершмитт». Главный трофей этой войны. Машина, которая убивала советских лётчиков над Мадридом и Теруэлем. Теперь — в ящиках, на пути в Москву.

Там её разберут, изучат, поймут. И, может быть, найдут способ победить.

Ради этого — стоило терпеть Орлова и ждать лишние три часа.

Погрузка началась в четыре.

Раненых переносили на носилках — осторожно, медленно. Корабельный врач встречал каждого, сортировал: этого — в лазарет, этого — в каюту, этого… Малиновский видел, как врач качает головой над одним из носилок. Не довезём.

Остальные поднимались по трапу сами — усталые, грязные, с вещмешками и скатками. Немцы из батальона Тельмана, французы из «Парижской коммуны», американцы из батальона Линкольна. Интернационал — измотанный, поредевший, но живой.

Советские специалисты держались отдельно — негласное правило. Танкисты, лётчики, артиллеристы. Люди, которые официально «никогда не были в Испании». Добровольцы, о которых не писали газеты.

Малиновский стоял у трапа, смотрел, как они проходят мимо. Многих знал по имени, со многими воевал бок о бок. Капитан Быков — танкист, горел дважды, лицо в шрамах от ожогов. Старший лейтенант Семёнов — лётчик, три сбитых «фиата» и «хейнкель». Механик Кравчук — золотые руки, мог починить что угодно из чего угодно.

— Товарищ полковник, — Быков остановился рядом. — Правда, что война проиграна?

Малиновский помолчал.

— Эта война — да. Но будет другая.

— С немцами?

— Да.

Быков кивнул. Лицо его — изуродованное, страшное — было спокойным.

— Тогда хорошо, что едем домой. Там пригодимся.

Он пошёл дальше, вверх по трапу. Малиновский смотрел ему вслед.

Будет другая война. Большая война, страшная война. И эти люди — обожжённые, израненные, видевшие смерть — будут в ней воевать. Будут учить других тому, чему научились здесь.