Ради этого — стоило их вывезти.

Грузовики с «мессершмиттом» прибыли в шесть вечера — три крытых машины, в сопровождении броневика. Орлов суетился вокруг, командовал разгрузкой.

Малиновский подошёл, посмотрел на ящики. Большие, деревянные, с немецкой маркировкой — кто-то не потрудился её закрасить. В одном из ящиков угадывались очертания крыла, в другом — фюзеляжа.

— Цел? — спросил он.

— Почти, — ответил Орлов. — Хвостовое оперение повреждено, но восстановимо. Двигатель — в порядке. Приборы — целы. В Москве соберут.

Ящики поднимали краном — медленно, осторожно. Грузчики работали молча, понимая важность.

К Малиновскому подошёл молодой лётчик — испанец, один из тех, кого он включил в список на эвакуацию. Рамон Гарсия, двадцать три года, восемь боевых вылетов на И-16, два сбитых.

— Товарищ полковник, — Рамон говорил по-русски с сильным акцентом, но понятно. — Это правда «мессершмитт»?

— Правда.

— Я дрался с ними. Над Теруэлем. — Рамон смотрел на ящики с ненавистью и восхищением. — Быстрые, сволочи. Быстрее наших.

— В Москве разберутся, почему.

— И сделают лучше?

Малиновский посмотрел на молодого испанца. Тот ехал в чужую страну, в чужую жизнь. Оставлял всё — семью, друзей, родину. Потому что здесь его ждала смерть, а там — хотя бы шанс.

— Сделают, — сказал он. — Обязательно сделают.

«Курск» отошёл от причала в девять вечера.

Малиновский стоял на палубе, смотрел, как огни Валенсии тают в темноте. Рядом — несколько человек, таких же, как он. Молчаливых, усталых.

Город уходил за корму — плакаты, лозунги, надежды. «Но пасаран». Не пройдут. Но они прошли. Или пройдут — через год, через полтора. Это было неизбежно.

Малиновский думал о тех, кто остался. Об испанцах, которые будут драться до конца. Об интербригадовцах, которых ещё не вывезли. О старике в таверне, чей сын погиб под Мадридом.

Война продолжалась. Здесь — и там, далеко на востоке, где другой диктатор точил другой меч.

— Товарищ полковник, — голос Петрова вывел его из раздумий. — Радиограмма из Москвы. Просят подтвердить отправку груза.

— Подтверди. Груз на борту. Идём домой.

Петров ушёл. Малиновский остался один.

Он смотрел на чёрное море, на звёзды над головой. Думал о «мессершмитте» в трюме — мёртвой машине, которая расскажет живым о смерти. О людях на койках в лазарете — раненых, которые, может быть, выживут. О молодом испанце Рамоне, который летел в неизвестность.

Завтра — или послезавтра — франкисты ударят под Теруэлем. Кавалерия Монастерио, танки, марокканцы. Республиканские дивизии будут смяты, тысячи людей погибнут или попадут в плен.