чуть загнутый книзу нос. Его глаза были светлыми, серо-голубыми, и смотрели они остро, внимательно, с той проницательной настороженностью, с какой смотрят опытные охотники, входя в незнакомый лес. Возраст его было трудно определить — может быть, сорок-сорок пять лет, но держался он прямо, как солдат, и в каждом его движении чувствовалась привычка к долгим путешествиям и аскетичной жизни. Волосы, которые виднелись из-под простой тёмной шляпы с широкими полями, были чёрными с редкой проседью и коротко острижены, но на подбородке и щеках не было никакой растительности — они были гладко выбриты. Следом за священником вошёл тот самый старший самурай, которого Дмитрий встретил на дороге. Всё тот же квадратный, коренастый, с рукой на рукояти меча, с лицом, высеченным из камня. Он вошёл бесшумно, как тень, и остановился чуть позади священника, всем своим видом показывая, что находится здесь не как собеседник, а как страж, наблюдатель, гарант порядка. И, странное дело, даже самурай словно бы чуть склонил голову в присутствии этого священника — не в поклоне, а в знак уважения, признания его статуса. Крестьяне, которые были во дворе, как по команде замерли. Женщина с корзиной застыла с пучком травы в руках, не опуская рук, даже не дыша. Мужчины, работавшие в огороде— все как по команде низко согнулись в глубоком, почтительном поклоне, почти касаясь лбами земли. Дети, которые только что смеялись у колодца, мгновенно смолкли и тоже склонились в поклоне. Тишина стала абсолютной — даже птицы, казалось, перестали кричать за забором. Старик довёл священника до Дмитрия, остановился, поклонился ещё раз, что-то быстро сказал на своём языке, указывая рукой на Дмитрия. Священник кивнул, и старик, пятясь, отступил в сторону, исчезнув где-то за домом. Священник стоял прямо перед Дмитрием, и его серые глаза впились в лицо русского, изучая каждую черту: бледную, исцарапанную кожу, чужой разрез глаз, нездешние скулы, растрёпанные волосы. Он смотрел так, будто видел перед собой не человека, а загадку, которую нужно было разгадать, и разгадать как можно скорее. В этот момент один из крестьян, тот самый, что был в огороде, быстро — но не бегом, а почтительным шагом — принёс из-под навеса два стула. Стулья были простыми, но крепкими, сделанными из тёмного, плотного дерева, похожего на орех или каштан. Сиденье было неглубоким, чуть вогнутым, а четыре ножки, слегка расходящиеся в стороны, были соединены поперечными перекладинами, укреплёнными деревянными клиньями. Священник сел на один стул,