Я не принес письмо, сказал он наконец. Я не смог. Там была собака, и она взяла мой след от самых ворот, и я не мог оторваться, и я залез на дерево у ручья, и сидел там до темноты, и письмо осталось у меня в кармане, но собака меня чуяла, и я бросил его в воду, и оно утонуло.

Он замолчал. Я молчала тоже. У меня за спиной в корзине за печкой сопел ребенок Шумов, у меня на лавке спала Вера, у которой я за час до этого перевязала шрам на шее, и шрам тянулся от уха до ключицы, и я знала, что этот шрам мне придется зашивать заново, потому что Вера не умела просить помощи, а просить за нее было некому. У меня на запястье под вязью вторая тонкая линия дрожала в такт моему дыханию, и я впервые за шесть лет чувствовала, что моя волчица не спит, а просто ждет, и я не знала, чего именно она ждет, и от этого мне стало холодно.

Письмо утонуло, сказала я.

Да, сказал он. Я его не удержал. Там была ваша печать, и ваш лист, и подпись Веры, и кольцо в жестянке. Все утонуло.

Я села на лавку напротив него и посмотрела на свои руки. Они пахли полынью и кровью, и под ногтями у меня засохла красная полоска от Веры, и я впервые за шесть лет поняла, что моя волчица не дрожит, а тихо воет, и этот вой я слышу не ухом, а костью, и от этого у меня сжалось под ребрами так, что я не могла вдохнуть.

Ты сделал то, что мог, сказала я. Ты не дал им печать. Ты не дал им письмо. Ты не дал им меня.

Он поднял на меня глаза, и у него в глазах было то выражение, с которым дети смотрят на взрослых, когда впервые понимают, что взрослые иногда прощают не потому, что вины нет, а потому что у взрослых больше не осталось сил на гнев. Я наклонилась к нему, взяла его ладонь и сжала, и почувствовала, как у него под кожей бьется тонкий пульс, и этот пульс был в два раза быстрее моего.

Я напишу новое письмо, сказала я. Сегодня вечером. И ты его не понесешь. Ты пойдешь ко мне в подмастерья, и будешь учиться ставить банки, и мешать мази, и молчать у двери, когда я лечу. И если кто-нибудь спросит, кто ты такой, ты скажешь, что ты мальчик, который уронил письмо в воду, и больше ничего.

Он кивнул. У него на ресницах дрожала капля, и я не стала ее вытирать, потому что он не маленький, и потому что у меня не было для него чистого платка, и потому что слезы это то, что взрослые обязаны видеть у детей, чтобы не сломать их раньше времени.

Я встала, подошла к столу, и положила руку на жестянку. Кольцо внутри не звякнуло, потому что я утром обернула его в тряпицу, чтобы оно не звенело, когда я несу сундук через лес. Я сняла крышку, достала тряпицу, развернула и посмотрела на кольцо. Оно было тонкое, серебряное, с плесенью от моего пота, и на внутренней стороне была выбита метка Арденов, которую я шесть лет прятала под рукавом.