Скажи, что мне делать.

Я посмотрела на него поверх головы ребенка, и вторая линия под вязью отозвалась не в такт его сердцу, а в такт моему, и впервые за шесть лет мне не нужно было, чтобы он стучал в мою дверь, чтобы почувствовать, что я жива.

Возьми кольцо, сказала я. Положи на стол. И стучи в следующий раз.

Он подошел к столу, снял крышку с жестянки, посмотрел на кольцо и не взял его. Кольцо осталось лежать.

Стучи, повторила я.

Он кивнул, натянул плащ и вышел. Дверь за ним закрылась без скрипа, потому что я смазала петли еще вчера, и в доме остались только двое спящих и один сопящий, и моя волчица под вязью, которая впервые за шесть лет дышала в моем собственном ритме.

Тимоша вернулся с холма без шапки, и снег у него на волосах уже подтаивал, и он держал в руке мою жестянку с кольцом, и я поняла, что он бежал всю дорогу от Дарины. Он остановился у крыльца и не вошел, потому что я еще утром сказала ему, что в дом мужчина не входит без стука, а я не давала ему стучать. Он стоял и переминался, а я смотрела на него из-за окна и ждала, когда он отдышится, потому что бегать в такую погоду для подростка с кашлем это не работа, а глупость.

Стучи, сказала я в щель.

Он стукнул.

Войди.

Он вошел, и снег с его куртки потек на пол, и у него в зубах была зажата моя печать, которую я ему дала как пропуск к Дарине, потому что без печати ни один подкидыш границы не пройдет мимо пограничного поста. Он положил печать на стол и жестянку рядом, и у него на запястье я увидела красный след, как от чужой руки, которая его держала.

Дарина отказала, сказала он, отдышавшись. Она взяла письмо, прочла, сказала оказия будет послезавтра, и закрыла дверь. А потом пришел человек с дубиной и спросил, не бегал ли к ней мальчишка с печатью травницы. Она сказала, что не видела. Он не поверил, схватил меня за руку, посмотрел на ладонь, и отпустил. Сказал, чтобы я не возвращался.

Я сняла с его плеч мокрую куртку, повесила на гвоздь у печи, и повела к лавке. Он сел, и я положила ему руку на лоб, потому что у него был жар, и я не могла позволить, чтобы мой единственный гонец слег у меня в доме. Жар был небольшой, но лоб горел, и под кожей я почувствовала, как у него дрожит мелкая мышца у виска, та самая, которая дрожит у детей, когда они боятся признаться, что натворили.

Он сделал что-то еще, сказала я.

Он посмотрел на меня и отвел глаза. Я не стала торопить. Я дала ему воды из ковша, и он пил долго, и капля упала ему на подбородок, и он стер ее рукавом, и рукав был мокрый от снега, и я впервые за это утро подумала о том, что у него, наверное, нет второй рубашки.