Я отодвинула засов.

Войди, сказала я. Тихо. У меня спят.

Он вошел, не снимая дорожного плаща, подбитого мехом, и в грязных сапогах, на которых засохла моховая глина. Он посмотрел на Веру, потом на ребенка у меня на руках, потом на меня, и я впервые за полгода увидела, как у него на скулах проступает та бледность, которую он обычно прятал под командным голосом. Он понял, что я не одна, и что то, что он сейчас скажет, будет услышано.

Сядь, сказала я и кивнула на лавку у двери.

Он сел. Не напротив, не рядом, а на самый край, как садятся в чужом доме, когда не уверены, что их оставят в этом доме. Плащ распахнулся, и я увидела на его вороте чужой запах, дорожный пот и ладан от Веры, и мои пальцы, державшие ребенка, свело так, что он всхлипнул во сне.

Я стояла у печи, спиной к огню, и смотрела на него сверху вниз, хотя он был выше. Это была моя лечебница, мой огонь и мой ребенок, пусть и чужой, и на моей земле я была выше любого альфы.

Ты прочел письмо, сказала я.

Он кивнул. Не стал врать, и от этого мне стало хуже, потому что врать он умел красиво, а говорить правду в моем присутствии он начал только сейчас.

Я требую развода по обряду вольницы, сказала я. Без брачной вязи. С возвратом кольца. С правом на лицензию травницы, которую мне дали до тебя. С правом на этого ребенка, пока он болен. С правом на женщину, которую совет ранил у моего порога. Я не прошу у тебя разрешения. Я ставлю тебя в известность.

Он молчал. У него на руках, там, где шесть лет назад ставили печать истинности, я видела тонкий белый шрам, который он обычно прятал под браслетом. Сегодня браслета не было.

Глеб, сказала я, и от того, как я назвала его по имени впервые за полгода, у меня самой перехватило дыхание. Ты альфа. Ты привык решать. У тебя в совете Брон, у тебя в доме Вера, у тебя в стае женщины, которых ты не умеешь защитить. Ты пришел сюда не за мной. Ты пришел узнать, что мне нужно, чтобы совет не сожрал тебя вместе со мной.

Он поднял на меня глаза, и я впервые увидела в них не приказ, не расчет, а ту пустоту, которая бывает у мужчин, когда у них отнимают единственную работу, которую они умели делать хорошо, а именно решать за других.

Я не буду тебя спасать, сказала я. Я буду спасать себя, ребенка, Веру, свою лечебницу и свою волчицу. Если по дороге тебе достанется место в моей работе, я тебе его дам. Если нет, уходи.

Он встал. Он не подошел ко мне, не взял меня за руку, не сделал ни одного жеста, который я за эти полгода научилась ненавидеть. Он только опустил голову и сказал тихо, так, что я едва расслышала за треском полена.