Тимоша, сказала я. Иди к Олексихе. Не стучи в дверь, а постучи в окно с задней стороны, и скажи ей, что я прошу подпись под лицензией сегодня до рассвета, потому что завтра совет может закрыть лечебницу. Если спросит зачем, скажи, что я лечу ребенка, который принадлежит роду Шумов, и совет хочет его забрать.

Он встал, одернул рубаху, и у двери обернулся.

А если она откажет.

Тогда идем к Дарине Сокол, сказала я. У нее есть печать совы под записью о разрыве связок у полукровки. Этого хватит для двух подписей из пяти. А я подожду Олексиху до последнего.

Он ушел, и я осталась одна с двумя спящими и одним сопящим. Достала из-за блюда на полке чистый лист, обмакнула перо и написала короткую запись в реестре больных. Ребенок Шумов, мальчик, около года, жар, кашель с мокротой, мать неизвестна, принесен ночью, совет знал. Поставила свою печать травницы и дату.

Под вязью на запястье вторая тонкая линия дрогнула и потеплела, как будто волчица повернулась во сне и ткнулась носом мне в кость. Я впервые за шесть лет не испугалась этого тепла. Я его ждала.

Шаги на крыльце раздались так тихо, что я услышала их только потому, что ждала. Не стук, не оклик, просто тяжесть чужого тела на рассохшейся доске. В печи треснуло полено, и я поднялась с табурета, прижимая к себе ребенка. Вера не проснулась, только повела плечом во сне и затихла.

Я подошла к двери, не открывая, и встала так, чтобы свет из окна упал на меня, а не на спящих за моей спиной.

Кто, сказала я в щель.

Глеб. Голос был низкий, без команды, без привычного нажима, и от этого у меня сжалось под ребрами. Я не открыла.

Что тебе нужно.

Поговорить.

Он сказал это так, будто пробовал слово на вкус и сам ему не поверил. Я положила ладонь на дверной косяк и почувствовала под пальцами шершавую сосну, холодную и чужую, и под ней, под вязью, вторая линия дернулась в ответ на его голос, не в такт шагам, а в такт тому, как он сказал мое имя полгода назад, когда звал меня к столу. Я сжала зубы.

Ты вошел в лечебницу без стука, сказала я через дверь. Ты видел чужую женщину на моей лавке. Ты увидел лист на столе. Ты знаешь, что я требую развода без вязи и предлагаю забрать кольцо.

Да, сказал он. Я знаю.

Тогда зачем ты здесь.

Потому что я не уеду, пока ты не скажешь мне в лицо то, что написала.

Я опустила глаза на ребенка. Он сопел мне в шею, и у него на левом боку темнела маленькая елка, которую совет хотел забрать себе. У меня за спиной спала женщина, которая этой елке приходилась если не матерью, то кровью рода. У меня на столе лежала жестянка с кольцом, которое шесть лет жгло мне палец через вязь. У меня под ребрами впервые за шесть лет дышала моя собственная волчица, и я не хотела, чтобы он это видел.