— Сядь, — сказала я Глебу, указывая на лавку у двери. — И ты, Вера, сядь. Тимоша, неси чай.

Глеб сел. Молча. Без обычного кивка, без жеста. Просто сел, как садится работник, которому указали место. Я осталась стоять. Между нами стол, на столе письмо хранительнице, кольцо брачной клятвы в жестяной коробке из-под мази и четыре строки реестра больных: Степко, Дарина, Катя, Ребенок Шумов. Моя лечебница. Моя работа. Моя правда.

— Брон приедет утром, — сказала я, не предлагая ему чая. — С людьми, с собакой, с приказом совета. Я знаю. У меня есть подписи трех деревень под лицензией, к вечеру будет четвертая. Олексиха обещала. Пятая придет из вольницы, если письмо дойдет до Марьяны.

— Лада, ты не понимаешь. Совет давит на реестр. Если они закроют лечебницу до суда, подписи не помогут.

— Совет давит на все, что не может купить. — Я смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было все, что я не сказала ему за шесть лет брака. — Метку они тоже не купили, Глеб. Они ее подделали. Вера подписала свидетельство, у меня в руках оригинал письма шестилетней давности из архива вольницы. Завтра утром у ворот лечебницы будет не только Брон. Там будет Марьяна, если совет не успеет ее перехватить. Там будут Олексиха и Дарина. Там будет Марта, которая шесть лет вела хозяйственные книги дома и может подтвердить, кто на самом деле готовил зелья для совета. И там будешь ты. Не альфа. Мужчина, который шесть лет жил в доме, где его жене врали про истинность.

Вера тихо всхлипнула и отвернулась к окну. Глеб посмотрел на нее, потом на меня, и я увидела, как что-то в его лице сдвинулось. Не сломалось, нет. Просто сдвинулось, как сдвигается камень в кладке, когда из-под него вынимают соседний.

— Что ты хочешь, Лада?

Вопрос прозвучал тихо, без привычного нажима. Я ждала этого вопроса шесть лет, и он пришел только сейчас, в моей лечебнице, на моей земле, в доме, где я сама колола дрова и сама варила отвар.

— Я хочу, чтобы ты завтра утром пришел к воротам не как альфа, — сказала я. — И не как муж. Пришел как свидетель. Встал рядом с Марьяной, рядом с Дариной, рядом с Олесихой. И когда Брон спросит, имею ли я право лечить на граничной земле, ты сказал правду. Что метка подделана. Что совет держал тебя шесть лет, как и меня. Что я имею право.

Тимоша поставил перед ним чашку с травяным отваром, от которой пахло полынью и мятой. Глеб посмотрел на чашку, потом на мои руки, лежащие на столе рядом с жестяной коробкой, где лежало его кольцо. Мои руки были чистыми, под ногтями не было грязи, на костяшках не было ссадин. Это были руки травницы, а не жены альфы.