— Дочка, — сказала она, — я слышала про совет. И про ребенка. И про то, что Брон едет.

— Сядь, Олексиха. Я знаю.

— Подпись дам, — сказала она, не садясь. — Под лицензией твоей. Четвертая будет. Не за красивые глаза. За то, что ты Степку руку спасла и мою внучку от лихоманки вытащила. Вот моя рука.

Она протянула мне сухую, темную от работы ладонь. Я взяла ее обеими руками, на секунду прижала к своей груди, потом отпустила и достала из сундука лист для реестра. Олексиха взяла перо, долго макала его в чернила, кряхтела и наконец вывела внизу листа свою подпись — крупную, с наклоном, с тремя кляксами.

— Четвертая, — сказала я, глядя на лист. — Спасибо, Олексиха.

— Пятая от вольницы придет, — сказала она, поднимаясь. — Марьяна не подведет. Она шесть лет молчала, теперь не смолчит.

Она ушла, и я осталась одна в горнице с двумя подписями на столе и корзиной снеди под лавкой. Четвертая была в руках. Пятая шла через Дарину Сокол с оказией в вольницу. Если письмо дойдет до Марьяны, совет не успеет его перехватить. Если не дойдет, у меня все равно будет четыре подписи из пяти, и лицензия устоит.

За окном послышались шаги — тяжелые, мужские, поскрипывающие по мокрому снегу. Я выглянула. У забора стоял невысокий плечистый мужик в сером тулупе, с топором за поясом. Рядом с ним — второй, помоложе, с веревкой на плече. Третьего, самого младшего, я узнала: это был один из тех полукровок, которых стая Шумов держала при конюшне. Они стояли молча, глядя на мои окна.

— Тимоша, — сказала я, не оборачиваясь, — запри дверь. И скажи Степке, чтобы привел сюда Дарину. Быстро.

Тимоша исчез. Я слышала, как скрипнула задняя дверь, как зашептался в сенях Степка, как метнулась по крыльцу тень. У меня в руках был нож для корней. Не для лечения. Для защиты. Я положила его на стол рядом с реестром, открытым на странице с подписью Олексихи, и стала ждать.

Роман Шум вошел первым. Без стука, как и Глеб час назад, но с тем отличием, что у Глеба в глазах была усталость, а у Романа была звериная, тупая злость. За ним стояли двое с дубинами, и собака — крупная, гладкошерстная, с прижатыми ушами — скулила у порога.

— Травница, — сказал он, — где мой сын.

— В лечебнице, — ответила я. — В корзине за печкой. Где ему тепло и сухо. Где его никто не бьет.

— Он мой, — сказал Роман.

— Он ребенок. — Я не двинулась с места. — И его мать сбежала от тебя, потому что ты сломал ей плечо. Я это видела своими глазами, когда принимала у нее роды третьего дня. У нее на правой лопатке след от твоего кулака. И у ребенка на левом боку — родовой знак Шумов, потому что он твой. Я не отберу его у матери. Я не отдам его отцу, который эту мать сломал.