За печкой кто-то возился. Я узнала по звуку — Степка подкладывал щепки, осторожно, чтобы не разбудить. Он всегда возился, когда не мог уснуть, и я давно перестала его прогонять. Пусть греет руки, пусть смотрит, как я работаю. Ему полезно.

— Тетя Лада, — позвал он вполголоса из-за печки. — А дядя Глеб теперь у нас живет?

— Нет. Он работник. Ночует в сенях, ест за столом, если я позову.

— А почему в сенях?

— Потому что в горнице спит женщина с ребенком.

Степка помолчал. Потом сказал то, от чего у меня сжалось горло:

— А когда я у ручья лежал, он мимо ехал. Я видел след. Он не остановился.

Я не ответила. Степка был прав. Глеб ехал мимо. Глеб не остановился. Глеб каждый месяц объезжал границу и каждый месяц не замечал, что у ручья умирает ребенок, потому что за ручьем была не его земля и не его ответ. Сегодня Глеб сидел за моим столом и ел кашу, которую сам сварил по моему рецепту, и это была его первая настоящая работа за шесть лет, и цена этой работы — одна подпись в моей книге.

Я подошла к Степке, отодвинула его от печки, проверила, горит ли. Горело. Щепки были сухие, не хвойные, без треска. Научила.

— Иди спать, — сказала я. — Завтра Олексиха попросит банки, я тебя возьму. Будешь смотреть.

— А дядя Глеб?

— Глеб будет колоть дрова и носить воду. Иди.

Степка ушел. Я осталась у печки и впервые за день посмотрела на свои руки. Они были красные, в чернилах, в засохшей каше, в мелких царапинах от ножей, и под брачной вязью на левом запястье пульсировало ровное тупое тепло. Вязь не спала. Вязь держала меня, как держала шесть лет, и под вязью волчица спала, и я не знала, проснется ли она, если я завтра выйду к воротам одна.

Из сеней донесся тихий стук. Я вздрогнула — не от страха, от неожиданности. Глеб стучал. В мой собственный дом. В дверь, за которой он только что сидел за моим столом.

— Что? — спросила я тихо.

— Лада. — Его голос был глухой, не альфийский, без нажима. — Я не сплю. Я хочу сказать одну вещь. Можно?

Я подошла к двери, но не открыла. Положила ладонь на доску, и доска была теплая с его стороны.

— Говори.

— Я знаю, что метка поддельная.

Пауза. Я убрала ладонь. Пальцы дрогнули, и я сжала их в кулак, чтобы он не услышал.

— Откуда? — спросила я ровно.

— Сегодня. Когда варил кашу. Нашел в муке письмо, которое не дошло до Марьяны. Письмо от прежнего реестрового писаря. Метка поддельная. Шесть лет. Совет заказал.

Я закрыла глаза. За доской двери было тихо. За печкой тихо. За окном тихо. Весь дом слышал, и весь дом молчал.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я. — Что я шесть лет спала с чужим мужчиной под чужим именем? Я это и так знаю.