Марта помолчала. Потом достала из-под фартука свою тетрадку — ту, что вела шесть лет по хозяйственным записям дома Ардена. В тетрадке были расходы, которые я не знала: на каких лошадей меняли подковы, когда покупали холст для повязок, сколько стоили мои мази, если их покупать в лавке. Три тысячи серебром — по минимуму. По тетрадке Марты выходило пять.

— Дай сюда, — сказала я. — Марьяна увидит обе книги и поймет, что я не завышаю.

Марта покачала головой.

— Марьяна не увидит. Марьяна в реестре вольницы, она бедная. Эти книги видит тот, кто придет за нами. А придет не Марьяна.

— Кто?

— Брон. — Марта впервые назвала старейшину по имени. — Брон приедет утром. С собакой. Собака возьмет след ребенка, и тогда ребенка заберут по закону стаи, потому что ребенок Шумов на земле Ардена без разрешения совета. Брон не будет ждать Марьяну. Брон не будет ждать суда. Брон закроет лечебницу до суда, а суд будет через месяц, и за месяц мы потеряем все — лицензию, подписи, дом.

Я закрыла книгу. Пять тысяч серебром. Марта считала честно, и пять — это правда. Пять тысяч за шесть лет моей работы в доме, который считал меня прислугой без жалования.

— Тогда книги пойдут не Брону, — сказала я. — Книги пойдут в реестр вольницы. Сегодня. Ночью. С Анфисой Олексихой, у нее четыре подписи под лицензией и почерк с кляксами, но почерк ее, и почерк не подделаешь.

— Анфиса не понесет книги в реестр, — сказала Марта. — Анфиса не выйдет из дому после темноты. У нее колено.

— Тогда понесет Глеб.

Марта уронила ложку. Ложка звякнула о плошку, и я сама не поверила, что сказала это.

— Глеб, — повторила Марта. — Альфа северной стаи. Понесет твои бухгалтерские книги в реестр вольницы. Как курьер.

— Не как курьер. Как свидетель. Как человек, который увидел долг и не смог закрыть на него глаза. — Я открыла книгу на последней странице, где была подпись Марты как свидетеля. — Марта, ты подпишешь это еще раз, при Глебе. И он подпишет. Как альфа, который знает, что долг есть.

— Он не подпишет, — сказала Марта.

— Подпишет. Если не подпишет, Брон приедет утром, закроет лечебницу и заберет ребенка. А ребенка Глеб уже не отдаст. Сегодня он варил кашу по моему рецепту и колол мне дрова. Завтра он пойдет против своего совета, чтобы ребенок остался.

— Глеб, — позвала я, не повышая голоса. Я знала, что он в сенях. Я знала, что он не спит.

Дверь открылась. Глеб стоял в проеме, в моем фартуке, с колуном в руке. Под фартуком была рубаха, закатанная по локоть, и я видела его руки — впервые за шесть лет без перстней, без печати альфы, просто мужские руки, которые час назад мыли пол в моих сенях.