— Ты страшная в своем сейчас, — сказала она. Я не поняла, но кивнула.

Мы сели за стол. Глеб стоял у двери, ждал.

— Садись, — сказала я. — Ты работник, а не гость. Работники едят за общим столом.

Он сел. Не на место хозяина, на крайнее место у стены. Ел молча, медленно, глядя в тарелку. Тимоша украдкой подкладывал ему хлеб. Степка подкладывал масло. Дарина смотрела на меня, я смотрела в тарелку.

После еды Глеб сказал:

— Брон приедет утром. С людьми и собакой.

Я ждала.

— Я не уйду, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Ты пойдешь к воротам, — сказала я. — И скажешь ему, что лечебница работает. Что я жду решения суда. Что ребенок под моей защитой по реестру вольницы.

Он встал. Я встала. Между нами был стол, каша, четыре тарелки, одна бухгалтерская книга под половицей и кольцо в жестянке.

— Лада, — сказал он.

— Глеб, — ответила я. — Иди.

Я подошла к окну и прижала ладонь к стеклу. Стекло было ледяное, и моя рука на нем казалась чужой. Глеб стоял за моей спиной, я слышала его дыхание, и впервые за шесть лет это дыхание казалось мне чужим.

— Я не дам тебе ребенка, — сказала я, не оборачиваясь. — И не дам ключ от кухни. И не пойду к Брону как жена, которая просит за мужа.

— Лада, — повторил он.

— Я сказала — иди. — Я обернулась. — К воротам. К Брону. Куда угодно, где тебя не видит мой стол.

Он не двинулся. Стоял у двери, в полушубке, с моим колуном в руке. У альфы северной стаи дрожали пальцы.

— Ты считаешь, что я виноват, — сказал он.

— Ты виноват, — ответила я. — Не в подделке метки. В том, что шесть лет я варила тебе отвары, а ты ни разу не спросил, на какие деньги. В том, что у моего ребенка нет имени в твоей бухгалтерской книге. В том, что твоя Вера ходит в твою спальню, когда я на выезде, и ты шесть лет делаешь вид, что не замечаешь.

Он опустил колун. Я видела, как он сжал челюсть, как побелели костяшки.

— Я не замечал, — сказал он.

— Конечно, не замечал. Я тоже не замечала, как Вера входит в траворезную и перекладывает мои записи. Теперь замечаю.

Я подошла к столу, взяла жестянку, достала кольцо, положила на середину стола. Серебро тускло блеснуло в утреннем свете, и я увидела, как его взгляд прилип к кольцу.

— Это твое кольцо, — сказала я. — Я ношу его шесть лет. Оно жмет к вечеру. Я сниму его, когда Марьяна приедет на границу и запишет развод в реестре. Не раньше. Пока я его ношу, я имею право говорить с тобой как свободная женщина, а не как бросившая жена.

— Ты не бросившая, — сказал он.

— Я ушла. Это одно и то же в твоем совете. — Я закрыла жестянку. — Положи ключ от кухни на полку. Если хочешь остаться работником — оставайся. Если хочешь идти к Брону как альфа — иди. Только не стой у моей двери и не жди, что я позову.