У меня перехватило дыхание, но я не показала. Руки были заняты, я их не спрятала.

— Откуда это у тебя? — спросила я ровно.

— Из нижнего ящика комода, куда Вера складывает свои записи. Она думает, там только постельное белье. Я сегодня перекладывала и нашла.

— Зачем тебе постельное белье Веры Северовой?

— Потому что она отдала приказ прачкам не стирать твои вещи, а твои вещи теперь тоже в общей корзине. Я забрала свое и заодно заглянула.

Я положила страницу на стол рядом с бухгалтерской книгой. Два документа. Шесть лет работы, записанной как «дом». И метка истинности, поставленная за месяц до моей свадьбы, с именем чужой волчицы.

— Марта, — сказала я, — если совет узнает, что эта страница у нас, тебя не просто выкинут. Тебя отдадут под суд за кражу реестровых записей.

— Тогда пусть судят. — Она отпила чай. — Я тридцать лет в этом доме. Я видела, как Вера входит к Глебу по ночам, когда ты на выезде. Я видела, как она меняла записи в его расходной книге, когда он уезжал на север. Я молчала, потому что думала — твое дело, хозяйка. А теперь думаю — мое.

Я сложила страницу вчетверо и спрятала в кожаную папку с рецептами, под корку последней тетради. Потом закрыла бухгалтерскую книгу и прижала к себе обеими руками. Она была тяжелая, пахла старыми чернилами и пчелиным воском.

В сенях скрипнула лавка. Глеб сел, и я услышала, как он нашаривает в темноте сапоги. Хотел подойти к двери, но не подошел. Ждал.

— Спокойной ночи, хозяйка, — сказала Марта, вставая.

— Спокойной ночи, Марта.

Она вышла, прикрыв дверь плотно, без щелчка. Я осталась одна с двумя доказательствами под моими рецептами и с человеком за стеной, который впервые за шесть лет не вошел в спальню без стука.

На рассвете пришла Олексиха, принесла четвертую подпись под лицензию. Почерк у нее был крупный, с тремя кляксами, и я улыбнулась, когда ставила лист сушиться у печи. Не хватало одной — от вольницы, если письмо дойдет до Марьяны раньше гонца Брона.

Я закрыла бухгалтерскую книгу и спрятала под половицей у порога, туда, где раньше лежала жестянка с кольцом. Теперь там лежало кольцо, а книга лежала под половицей.

В дверь постучали.

— Хозяйка, — сказал Глеб из-за двери. — Дрова кончились.

— Колун у крыльца, — ответила я. — Колоть будешь сам. И воды наноси не больше двух ведер, Тимоша еще не пил.

Удары за дверью пошли ровные, тяжелые, без злости. Я варила кашу по рецепту с полки — с солью и маслом, как у меня. Он запомнил за шесть лет, как я солю.

Когда каша была готова, я позвала Тимошу, Степку и Дарину. Дарина принесла свою кашу, поставила рядом.