Он вымыл сени, вытер руки, вернулся в горницу и встал у печки, ожидая указаний. Я показала ему на чугунок, на мешочек с крупой, на полку с приправами. Он читал рецепт медленно, шевеля губами, потом насыпал крупу, залил водой, поставил чугунок в печь. Подбросил поленья, подул на угли, и они занялись ровным жаром. У печи он стоял так, как стоят те, кто всю жизнь работал руками, а не теми, кто привык приказывать. Я видела, как он придерживает чугунок длинной деревянной ложкой, как пробует кашу на соль, как подсыпает щепотку соли, потому что каша показалась ему недосоленной. Так же я солила сама. За шесть лет он запомнил. За шесть лет он ни разу не вошел в кухню, когда я там готовила, но запомнил. Это было хуже всего. Это было лучше всего.

Когда Степка вернулся с Олексихой, старая волчица вошла в горницу, опираясь на палку, и остановилась, увидев Глеба у печи. Она посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня. Я пододвинула ей табурет, положила на колени подушку. Она села, вытянула больную ногу, достала из кармана очки и стала читать мой реестр. Читала долго, шевеля губами, потом сняла очки и посмотрела на меня поверх них.

— Подпишу, — сказала она. — Только ты мне за это еще и ноги вылечишь, Рейн. У меня третий день колено не гнется.

— Вылечу, — сказала я. — Завтра утром.

Она достала из-за пазухи огрызок карандаша, подписала четвертую строку и положила карандаш рядом с чернильницей. Я забрала лист, промокнула подпись, свернула вчетверо и спрятала в кожаную папку с рецептами. Четыре подписи. Дарина, Степка, Катя, Олексиха. Пятая — либо совет, либо вольница. Если совет успеет перехватить оказию до конца недели, лицензию мне не подтвердят. Если Дарина завтра отправит письмо с Тимошей в вольницу раньше, чем гонец Брона дойдет до границы, у меня будет пять подписей. И тогда Брону придется сначала отменить подписи четырех деревень, а потом уже закрывать лечебницу. А четыре деревни против одной стаи — это уже не порядок, это уже скандал.

Глеб стоял у печи и молчал. Он не предложил помочь, не подсказал, не спросил, что делать дальше. Стоял и ждал. Я подошла к нему, забрала у него ложку, попробовала кашу. Соленая в меру, крупа разварена, масла он положил столько, сколько было написано в рецепте. Я кивнула. Он слегка выдохнул, и я увидела, как на скулах у него чуть порозовело, будто он сдержал что-то, что хотел сказать, но не сказал. Каша была правильная. За шесть лет он запомнил, как я солю. Это было хуже всего. Это было лучше всего.

— Садись, — сказала я. — Ешь с нами.