За окном послышались шаги. Тяжелые, мужские, уверенные. Потом стук в дверь, тихий, костяшками. Так стучат только двое: либо Глеб, либо Брон. Я отдала ребенка Дарине, вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стоял Глеб. Без шапки, в расстегнутом полушубке, с мокрым снегом на волосах. В руках у него было два ведра, накрытых чистой тряпкой, и вода в них плескалась тихо, по самому краю. Значит, шел от колодца медленно, чтобы не расплескать. Значит, запомнил, что я сказала: не больше двух ведер.

— Заходи, — сказала я, отступая. — Поставь у двери. Руки вымоешь в тазу.

Он вошел, поставил ведра, снял полушубок и повесил на гвоздь. Под полушубком на нем была простая сермяжная рубаха, какую носят работники, а не альфы. Рукава засучены до локтей, и я видела, как на предплечьях у него играют жилы, когда он тянется к тазу. Он вымыл руки молча, тщательно, как я учила Степку перед перевязкой. Вытер полотенцем, которое висело на гвозде. Посмотрел на меня.

— Я могу остаться, — сказал он. — Помочь.

— Чем? — спросила я.

— Всем. Чем скажешь.

Я посмотрела на него долго. В горнице пахло пшеном, топленым маслом и мокрым деревом от его полушубка. У печи возился Тимоша, у стены стояла Дарина с ребенком на руках, за моей спиной на столе лежал реестр с четвертой подписью, которой еще не было. Глеб стоял у двери, и впервые за шесть лет я видела его не как хозяина дома, в который я вхожу, а как человека, который вошел в мой дом и спрашивает, можно ли в нем остаться. На его лице не было приказа. Не было привычной тяжелой складки между бровей, которой он говорил мне «сделай». Была усталость, и страх, и что-то еще, чему я не хотела подбирать названия, потому что назвать — значит признать.

— У меня белье кипит в котле, — сказала я наконец. — Вымой пол в сенях. Потом поможешь Степке с дровами, когда он вернется с Олексихой. Потом сваришь кашу на ужин, рецепт на полке над печкой. Потом ляжешь в сенях на лавку, укроешься своим полушубком. Утром встанешь с восходом, наколешь дров, наносишь воды и уйдешь до завтрака. Если согласен — берись за ведро. Если нет — уходи.

Он взял ведро с водой, перелил в бак для мытья, достал из-за печки чистую тряпку и пошел в сени. Я слышала, как там заскрипела половица под его ногой, как плеснула вода, как он опустился на колени и начал мыть пол. Скрипел старый половик, который я сдвинула вчера, чтобы просушить. Глеб двигал его молча, и я слышала только, как тряпка шуршит по доскам, ровно и без остановки, как будто он делал это всю жизнь. Дарина посмотрела на меня поверх головы ребенка, подняла бровь. Я покачала головой. Не сейчас. Потом.