Дарина вошла в горницу с миской горячей каши, от которой пахло пшеном и топленым маслом. Поставила передо мной, рядом с чернильницей. Я посмотрела на кашу, потом на реестр. Взяла ложку. Пшено было крутое, чуть недосоленное, и в нем попадались темные зерна мака, которые я не любила, но которые Дарина всегда сыпала, потому что считала их полезными для крови. Я ела и смотрела на чистый лист. Подпись Олексихи могла решить дело. Без нее совет имел формальное право закрыть лечебницу до суда за сокрытие чужого ребенка. С ней Олексиха, как владелица дома, брала ответственность на себя. Тогда Брону пришлось бы судиться уже с ней, а Олексиха, старая вдовья волчица, которая сорок лет прожила одна, совету не подчинялась и никогда не подчинялась.

— Она придет? — спросила я.

— Сказала к вечеру, — ответила Дарина. — Если дойдет. У нее ноги к непогоде ломит. Я послала Степка с санками.

Я кивнула и вернулась к реестру. На четвертой строке под именем ребенка поставила прочерк и приписала: «ответственность владелицы дома». Пусть будет видно, что я ничего не прячу. Пусть будет видно, что у меня есть свидетели. Пусть совету придется сначала спросить у Олексихи, а потом уже у меня.

Тимоша высунулся из-за печки, как всегда, вовремя, чтобы попросить добавки. Я отдала ему половину своей каши. Он взял миску двумя руками, сел на корточки у печки и начал есть так жадно, что крошки падали ему на колени. Степка сидел на лавке в углу и перематывал бинт на своей руке, привычным движением, которому я его научила вчера. Он делал это молча, не поднимая глаз, и я видела, как у него на скулах ходят желваки. Он знал, что совет придет. Он знал, что ребенок Шумов может стать поводом закрыть и его тоже, потому что он был полукровкой, а полукровок совет считал за людей только тогда, когда они были полезны.

— Степка, — сказала я. — Сходи к Олексихе, помоги ей дойти. Возьми фонарь, на улице уже темно.

Он встал, не дожидаясь повтора. Надел шапку, накинул полушубок, взял со стола жестяной фонарь и вышел, не стукнув дверью. Хороший мальчик. Учится быть незаметным и вовремя уходить.

За стеной снова заскулил ребенок. Я встала, подошла к корзине, взяла его на руки. Он был теплый, пахнул топленым маслом и вишневыми косточками от грелки. Я покормила его из рожка, который Дарина принесла утром, и он затих, посасывая, с тем серьезным выражением лица, которое бывает у новорожденных, когда они впервые в жизни понимают, что их не бросят. Я держала его у груди и смотрела в окно, на снег, который все сыпал и сыпал, закрывая следы. Хорошо. Пусть заметает. Пусть к утру ни одного следа Романа Шума не останется у моего крыльца. Пусть совету придется сначала найти дорогу, а потом уже стучать.