Дверь траворезной открылась. Он стоял в проеме, большой, в походной куртке, от которой пахло дымом и чужим мехом. На воротнике висела тонкая белая прядь волос, и я поняла, что прядь не моя. У меня волосы русые и толстые, а эти были тонкие, почти седые. Он снял прядь пальцами, не глядя, и сунул в карман.

— Ты прочла, — сказал он, и это был не вопрос.

— Прочла.

— Я не хотел, чтобы это пришло с гонцом. Поэтому принес сам. Вера Северова просила, чтобы совет внес ее имя в реестр до ночи, иначе метка истинности рассыплется. Ты знаешь, что это значит для стаи.

Я знала. Метка истинности — это трехсторонняя клятва: альфа называет имя, совет ставит печать, волчица отвечает укусом в ладонь. Если совет затягивает с записью, метка рассыпается и альфа остается без пары в глазах стаи. Это политическая катастрофа. Я знала, что Вера подсунула ему это письмо, как подсовывают горькую настойку ребенку, и знала, что Глеб написал его сам. Я знала, что Вера давно добивалась места рядом с альфой и сама убедила совет назвать поддельную метку истинной. Я знала все это и все равно чувствовала, как под ребрами что-то обрывается, как обрывается нитка, на которой висела тяжелая гайка.

— Сядь, — сказал он, показав на табурет у стены.

Я не села. Подвинула к нему по столу его письмо и мое письмо хранительнице Марьяне. Две бумаги легли рядом. Одна говорила «остаешься в моем доме без имени», другая — «прошу развод, прошу вернуть лицензию, денег не прошу».

— Глеб, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим. — Вот твое письмо. Вот мое. Мое запечатано моей печатью, не твоей. Если завтра совет не запишет развод и не вернет мне мою лицензию, я уйду пешком ночью, с сундуком, который соберу за час, и оставлю ключ от верхних комнат на столе у твоей спальни. Если совет пойдет мне навстречу, я уйду утром, с тем же сундуком, но при свидетелях, и ты не будешь иметь права остановить меня у ворот. Выбирай.

Он молчал. Я видела, как у него на скулах заиграли желваки. Он не привык, чтобы ему выбирали. Я тоже шесть лет уступала ему в мелочах, чтобы не ссориться, и проигрывала ему в крупном. Сегодня я впервые выиграла у него одну крупную вещь.

— Ты не понимаешь, что будет со стаей, — сказал он.

— Я понимаю, что будет со мной, если я останусь в твоем доме без имени. Стая переживет.

Он смотрел на меня, и я впервые за шесть лет не отвела взгляд. Под кожей на левом запястье, там, где шесть лет назад Марьяна поставила брачную вязь, вдруг стало горячо. Не больно, а именно горячо, как будто кто-то поднес к коже медную монету. Вязь была цела, она не могла треснуть без развода, но я почувствовала, что под ней шевельнулась моя волчица, которую я не слышала с брачной ночи.