Я поставила сундук на пороге, шагнула в кабинет и забрала у нее папку. Она не успела сжать пальцы. Папка была тяжелая: листы, на которых я писала дозы и сроки для раненых Ардена, для рожениц его стаи, для стариков, которых он привозил ко мне по осени.

— Лишнее — это твой голос в моем кабинете, — сказала я. — Уйди.

Она посмотрела на меня долго, и я увидела, как за ямочками проступило что-то жесткое, похожее на тонкий лед.

— Ты делаешь ошибку, — сказала она. — Совет не любит, когда уходящая жена забирает хозяйские записи.

— Эти записи мои. Они не хозяйские. Внизу каждой страницы моя печать, попробуй отнять.

Я положила папку в сундук, поверх рецептов, и закрыла крышку. Вера стояла у стола и не двигалась. Тогда я поняла, что она не звала стражу: совет уже все сделал за нее, а бумаги должны были стать доказательством, что я забрала чужое.

Я подняла сундук. Плечо отозвалось болью, но я не подала виду.

— Если твоя папка была для совета, — сказала я, не оборачиваясь, — передай совету вот что: утром в шесть у ворот я жду разводной записи. Если записи не будет, я ухожу с сундуком, и это будет самый тихий скандал, который Ардену не пережить. Стая увидит, что альфа не смог удержать жену даже в собственном доме.

В камине треснуло полено. Я вышла в коридор, не оглядываясь, и на этот раз ступеньки не показались мне тяжелыми.

У лестницы в траворезную я остановилась, потому что увидела Марту.

Она стояла у двери своей комнаты с узлом в руках, и узел был собран так, как собирают люди, которые давно решили уйти.

— Ты куда? — спросила я.

— С тобой, — сказала она. — Если возьмешь.

Я посмотрела на нее. У нее было красное лицо и сжатые губы. Я знала, что она плакала не обо мне, а о своей пекарне, которую мечтала открыть шесть лет и не открыла.

— Возьму, — сказала я. — Укладывай посуду и бери свою крупу. Больше у стаи я ничего не беру.

Она кивнула и нырнула в комнату. Я поставила сундук у стены, прислонила к нему спину и впервые за этот длинный вечер выдохнула. За стеной кто-то ходил, тяжело и раздраженно, и я узнала шаг Глеба. Он не вошел. Он прошел мимо, и на этот раз не остановился у моей двери.

В кармане фартука лежал ключ от траворезной. Я сжала его, и под кожей на запястье снова стало горячо, и я впервые подумала, что если вязь когда-нибудь спадет, я не буду жалеть.

Я сошла вниз и забрала из нижнего ящика его стола свою печать — кожаный футляр, вензель, который я вырезала сама в первый год после свадьбы. Он сидел за столом и смотрел, как я открываю ящик без спроса. На столе под его локтем лежал свежий конверт с красной сургучной печатью совета. Верхнюю строку я успела прочитать прежде, чем он накрыл конверт ладонью: «О разводе и возвращении жены».