Я отступила от стола, подошла к стене, на которой висели мои ножи, и сняла с крюка свой нож для корней. Не охотничий, а рабочий, с деревянной рукоятью, исцарапанной за годы. Положила его в свой рабочий сундук. Потом сняла с полки сушеные корни, мази, рецепты, свою печать. Сундук был тяжелый. Я знала, что донесу его до ворот сама.

— Я собираю сундук, — сказала я. — Не мешай мне. Если хочешь что-то сказать, говори сейчас. После я буду занята.

Он не двинулся. Я сняла с крюка фартук, свернула, положила поверх корней. Сняла со стены связку сушеных трав, перетянутую бечевой. Пальцы помнили, как он подарил мне эту бечеву в первую зиму, сказал, что вольная бечева крепче купленной. Я тогда поверила.

— Лада, — сказал он, и я услышала в его голосе не приказ, а что-то хриплое, чего раньше не слышала. — Не делай этого при мне.

— Ты пришел в мою траворезную, — ответила я. — Здесь я работаю. Здесь я решаю.

Я закрыла сундук, накинула замок, ключ положила в карман фартука. Подняла сундук одной рукой. Он был тяжелый, и я знала, что завтра донесу его до ворот сама, без стражи, без денег, без чужого имени. Под кожей на запястье снова стало горячо, и я не отняла руки, а только крепче сжала край сундука.

Дверь траворезной осталась открытой. В коридоре пахло холодным камнем и чужими духами, и я впервые шла по этому коридору как человек, у которого есть куда уйти.

Сундук бил по бедру на каждой ступеньке, и я останавливалась у каждой двери, чтобы перехватить ремень поудобнее. Коридор был чужой: те же каменные стены, те же медные держатели для факелов, но свет стоял не там, где раньше, и тени падали не так, как привыкли мои глаза.

Дверь в его кабинет была открыта. Я не хотела туда заходить. Но я обещала себе, что заберу свои бумаги и свою травницкую печать, которую хранила в нижнем ящике его стола, потому что в траворезной было слишком сыро.

Я остановилась на пороге.

В кабинете горел камин. У стола стояла Вера Северова, спиной ко мне, в сером платье с узким серебряным поясом. Она перебирала бумаги — мои бумаги, рецепты, которые я писала для дома Ардена, — и складывала в кожаную папку.

— Положи на место, — сказала я.

Она обернулась. Лицо у нее было мягкое, круглое, с ямочками у рта, и я шесть лет смотрела на эти ямочки за ужином и думала, что они означают доброту. Теперь я знала, что они ничего не значат.

— Ты же уходишь, — сказала она. — Зачем тебе старые записи?

— Я их писала. Они мои.

Она убрала папку за спину. Не быстро, не нервно, а так, как убирают чужую чашку со стола.

— Глеб просил меня разобрать бумаги, — сказала она. — Ты ведь не хочешь, чтобы совет увидел лишнее.