— Тебя вызывают в совет, — сказала я. — Зачем?

Он поднял голову, и я увидела, как за его глазами мелькнуло что-то темное. Не за меня. За себя.

— Они хотят, чтобы я вернул тебя до рассвета, — сказал он тихо.

— А ты?

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, как вернуть тебя так, чтобы ты не ушла снова.

Это было честно. Впервые за шесть лет он сказал мне честно. И впервые за шесть лет мне от этого не стало легче.

— Тогда не возвращай, — сказала я. — Отпусти.

Я вышла из кабинета, и Марта пошла за мной с двумя узлами: в большом была моя чугунная ступка, которую я подарила ей на именины два года назад. Мешок с крупой она привязала к спине. У нее дрожали руки — не от холода, от страха. Она шесть лет прожила в доме альфы и теперь уходила со мной, не спросив разрешения. Я знала, что совет ей этого не простит.

— Если передумала, оставайся, — сказала я. — Я не обижусь.

— Я не передумала, — сказала она. — Я всю жизнь пекла для чужих людей. Хочу испечь для себя.

Мы спустились в траворезную. Я сняла фартук, повесила на гвоздь у двери, накинула на плечи дорожный плащ, который висел там с осени и пах сушеной полынью.

— Утром в шесть, — сказала я Марте. — Иди спать. Если не приду за тобой, значит совет решил за нас обоих.

Она кивнула и ушла. Я осталась одна в траворезной, села на табурет у стола и впервые за этот длинный вечер перестала двигаться.

Ключ от траворезной лежал у меня в кармане, печать в футляре, сундук собран. Я положила руки на колени и почувствовала, как под кожей на запястье пульсирует вязь, и пульс был ровный, как у спящего зверя, который уже не верит, что его разбудят.

На столе лежало его письмо, а под ним — мой реестр больных. Тридцать шесть имен. Двенадцать из них — те, кого совет потом отказывал в помощи через северное крыло. Эти люди были должны мне жизнью, а не я им. Я закрыла тетрадь и положила в кожаный мешок к остальным бумагам: рецепты, копию лицензии травницы, которую мне выдали в вольнице еще до свадьбы, с подписью пяти деревень. Лицензия была моя. Не его. Не стаи. Моя, по праву работы. Сегодня это «лишнее», как он тогда сказал, было единственным документом, который совет не мог у меня отнять.

Я вытащила связку полыни, положила на стол. В траворезной сразу стало холоднее и чище. Запах полыни был моим, а не его.

Стукнула дверь в сенях. Было слишком поздно для гонца, слишком рано для рассвета. Я прикрыла сундук крышкой, но не заперла. Рука легла на нож для корней — не потому что я боялась, а потому что шесть лет меня учили, что дверь в этой траворезной открывается без моего разрешения.