Вошел дружинник северного крыла, молодой, с чужой печатью на рукаве. Остановился у порога. Посмотрел на меня так, будто я уже была вдовой при живом муже.

— Лада Рейн. Приказ совета. С утра у ворот будет карета. Вещи оставишь в доме. Ключ от траворезной сдашь. Печать травницы опечатаем до решения вольницы.

Я не пошевелилась. Нож лежал у меня в руке. Я положила его обратно на стол. Медленно. Чтобы он видел, что я не тороплюсь.

— Передай совету, — сказала я, — что ключ от траворезной мой. Печать травницы моя. Сундук мой. И решение вольницы по моей лицензии совет не отменяет, потому что вольница не подчиняется совету стаи.

Он моргнул. Ожидал другой реакции. Может, слез. Может, крика. Может, что я упаду на колени и попрошу передать Глебу, что я его прошу. Я не упала.

— Это приказ, — повторил он.

— Это мой дом, — ответила я. — До рассвета. Утром в шесть я буду у ворот. Не раньше.

Он постоял еще несколько вдохов. Я выдержала его взгляд, и он отвел глаза первым. Вышел, прикрыл дверь. В траворезной снова стало тихо. Только капала вода с мокрых стеблей.

Я подошла к двери и проверила засов. Был на месте. Я вставила в скобу свой личный засов, который Марта сделала мне по моему заказу из обрезка железа. Грубый, но мой. Мой засов стоял между мной и советом.

Я вернулась к столу. Посмотрела на письмо Глеба, на свой реестр, на связку полыни. Три предмета. Три правды. Его письмо было ложью, потому что в нем не было ни слова о том, что я ему была женой. Мой реестр был правдой, потому что в нем были тридцать шесть имен, которые помнили мои руки. Полынь была моим запахом, который я выбрала сама.

Я взяла его письмо. Сложила вчетверо. Положила в жестянку, где хранила сухую кору. Туда же, где лежало мое обручальное кольцо. Захлопнула крышку. Жестянка была маленькая, но в ней поместились и его слова, и мой брак. Этого было достаточно.

Я села обратно на табурет, положила руки на колени. Под вязью на запястье пульс был ровный, как у спящего зверя. Я впервые подумала, что этот зверь не спит. Он просто ждет, когда я перестану бояться его разбудить.

Письмо легло в жестянку, а жестянка встала на полку рядом с моим реестром. Я закрыла крышку, придавила ладонью и впервые подумала, что кольцо внутри не звенит, потому что я его сняла еще до письма. Не из гордости. Из усталости сжимать чужой металл на своем пальце.

В траворезной стало тише. Капала вода с мокрых стеблей, потрескивала фитиль в лампе, мышь возилась за ящиком с репейником. Я потянулась к свежему корню аира, чтобы хоть чем-то занять руки, и в этот момент в дверь постучали. Не в коридоре. У самого порога, два коротких удара костяшкой, без приказа и без имени.